Я открываю его с нетерпением наркомана, отворачивающего крышку с флакончика купленных на черном рынке болеутоляющих.
«Все нормально? Не получала писем уже несколько дней. Ты что, загремел на дежурство туда, где связи нет? Короче, напиши мне. Мы официально прошли половину обучения в летной школе. Если думаешь, что с сержантом Райли было жестко, тебе надо познакомиться с моим инструктором. У меня завтра первый полет в правом кресле, пока без управления. Пришлю фотки, если разрешат их делать. Ответь мне, хорошо? Это приказ, рядовой. (Я теперь старше тебя по званию. ХА!) – Д.»
Я перечитываю ее письмо несколько раз, чтобы выучить наизусть на случай, если меня почему-то снова отрежут от АрмНет.
Включаю клавиатуру, чтобы написать ответ. Я хочу рассказать ей обо всем: о пятничной миссии на нашей территории, об обстреле, о смерти Стрэттона и Патерсона, о своих ранениях, об угрозе трибунала. Но, уже приготовившись печатать, я понимаю, что описать это у меня не получится. Как бы я ни крутил слова и предложения у себя в голове, они не способны передать и доли моих чувств. АрмНет – неподходящее место для подобных рассказов, и потом, я не хочу расстраивать Халли дурными новостями.
Я начинаю писать ответ, самый расплывчатый и неконкретный из возможных, хотя у меня в голове бурлит столько мыслей, что кажется, будто они разнесут мне череп, если я не стравлю давление и не поделюсь ими с кем-то, кто на моей стороне. Я говорю Халли, что попал на несколько дней в лазарет, но скоро вернусь в батальон, и что она – маленькая подлиза, раз ухитрилась получить повышение раньше меня, но это не имеет никакого значения, потому что я стану генералом с двадцатью звездами на погонах прежде, чем у флотских крыша съедет настолько, чтобы сделать ее офицером. Конечно, они именно так и поступят – по выпуску из летной школы она получит звание энсина и первое служебное назначение. Когда это случится, меня, может, и в ТА уже не будет, и я никогда об этом не узнаю, потому что лишусь доступа к АрмНет. Если меня выкинут из армии, Халли никогда не сможет со мной связаться, даже если захочет продолжать общение с неудачником, у которого до конца жизни на шее будет болтаться увольнение за недостойное поведение.
Я представляю себе возвращение в КК, вечные сожаления о потерянных возможностях и об утрате единственных друзей, которые появились у меня со времен колледжа, и это бьет меня сильнее, чем все, что я пережил за последнюю неделю. Даже ожидание собственной смерти на улицах Детройта-7 было не настолько тягостным. Даже весть о гибели Стрэттона, лучшего моего приятеля в отряде, потрясла меня не так, как мысль о том, что придется вернуться туда, откуда я сбежал, и остаться там навсегда, едва прикоснувшись к другой жизни. Все в КК серо, уныло и безнадежно, но я и не представлял, насколько такое существование бессмысленно, пока не получил возможность немного побыть живым. Половина того, что мы делаем в армии, скучно, утомительно или опасно, но мы хотя бы можем ощущать скуку или страх. В КК ярких эмоций нет. Ты просто просыпаешься каждый день, чувствуя себя такой же вещью, как кровать, в которой лежишь, государственной собственностью, которую разберут и отправят на переработку, как только она сломается.
Я отправляю сообщение в сеть, к спутнику, а потом – через четверть миллиона километров пустоты, отделяющих мою больничную палату от Военно-космической летной школы на Луне. Потом вырубаю ПП и убираю его в тумбочку.
Впервые за много лет мне хочется плакать, и, раз в комнате нет никого, кто бы это увидел, я поддаюсь желанию, и слезы льются рекой.
После полудня я спускаюсь в кафетерий проверить, нет ли там сержанта Фэллон. Она сидит в углу, рядом с окном-проекцией, качает правой ногой и рассматривает ее. Заметив меня, сержант ухмыляется и барабанит пальцами по своей новой голени из тускло поблескивающего анодированного металла.
– Титановый сплав, – говорит она, когда я сажусь на стул напротив нее. – Ощущения странные, зато она сильнее старой. Может, стоит и вторую ногу заменить.
– Быстро они. Я думал, вас только вчера в список поставили.
– Позавчера. Меня впихнули в самое начало очереди за запчастями. За это мне придется немножко повыступать перед людьми из «Арми таймс». И провести несколько недель в реабилитации, прежде чем вернуться. Как будто я ходить вдруг разучилась.
– Спасибо за то, что вы сделали, сержант. Вы не обязаны были рисковать из-за меня своей шкурой. Блин, да я просто рекрут, в батальоне всего три месяца. Вам, в отличие от меня, есть что терять.
– Не гони фигню, Грейсон, – она смотрит на меня жестким взглядом. – В отряде нет никого, кто стоил бы меньше остальных. Ты берешь винтовку и выполняешь свой долг, и не важно, сколько у тебя лычек на рукаве. Черт, да посмотри на Унверта – он майор, а любой из вас, рядовых, стоит десятка таких.
– Угу, только вот он завтракает с командиром батальона, а мы – нет.
Сержант Фэллон громко хохочет:
– Дай-ка я тебе расскажу кое-что о боссе, – говорит она. – Он вышел из пехоты. Был сержантом, потом пошел в офицерскую школу. И его просто воротит от майора Унверта. Он его считает чинодралом и, конечно, прав.
– Чинодралом?
– Это такие ребята, которые карабкаются по карьерной лестнице и копят аттестационные баллы. Когда они становятся полевыми командирами, то руководят из тыла. И переводятся сразу же, как только набирают достаточно боевого времени для очередного повышения. Когда я попала в батальон, майор Унверт был первым лейтенантом Унвертом и моим взводным. В Даляне у СРА лучшего офицера не было, это уж точно.
– Это тогда вы ему вмазали? – ухмыляюсь я. Эта история стала в батальоне легендой и, конечно, как любая армейская байка, существует в сотне разных вариантов, и каждый явно преувеличен. В самых мягких версиях сержант Фэллон врывается в штаб роты и огревает взводного прикладом на глазах у ротного и заместителя командира батальона.
– Вообще-то, – говорит сержант Фэллон, – босс приказал мне никому не рассказывать эту историю, особенно младшему составу. Скажем так, он принял несколько очень плохих решений и должен быть счастлив, что до сих пор дышит.
Сержант Фэллон натягивает штанину пижамы обратно на металл своей новой ноги. Ни одного лишнего движения. Она всегда действует расторопно и эффективно. Я наблюдаю, как она складывает низ штанины ровно три раза и один раз одергивает получившийся сгиб, чтобы убрать морщинки.
«Как долго может человек искушать судьбу?» – думаю я. Она пережила тонну опасных миссий, получив по ходу дела Медаль Почета, и даже не подумала уходить из армии, хоть ей и предложили полную пенсию на блюдечке с голубой каемочкой. Ей отрезают половину ноги, а она пожимает плечами и через несколько недель возвращается в строй. Это ее работа, и она будет ее выполнять, пока ей не отстрелят что-нибудь такое, что медики не смогут заменить. Я знаю, что мы с майором Унвертом сделаны из разного теста, но и сержанта Фэллон делали из чего-то совсем другого.
– Мне не хочется бросать отряд, – говорю я.
Сержант Фэллон поднимает глаза и улыбается. Ее улыбки так редки, что на мгновение она кажется совсем другим человеком.
– Да ты не беспокойся, Грейсон, – говорит она. – Нам пришлют новых ребят из учебки. Если можешь взять армию за яйца и заставить дать то, что ты хочешь, не упускай возможность, потому что такое случается раз в сто лет. Обычно за яйца берут как раз тебя.
– Я просто не хочу, чтобы в отряде думали, будто я удрал, поджав хвост.
– Они так не подумают, – говорит сержант. – Я им расскажу, как все было.
Мы смотрим друг на друга через стол. Что-то странное случилось после пятницы. Она все еще мой сержант, а я – ее подчиненный, но наши отношения изменились. По званию и положению мы так же далеки, как это было до высадки в Детройте, но на каком-то уровне мы стали равными. В чем-то она кажется мне ближе, чем все остальные, даже Халли.
– Я буду скучать по ним, – говорю я. – И по Стрэттону. С ним было весело.
– Это верно, – сержант Фэллон снова улыбается. – Вечно трепал своим языком, потешался над всем и над всеми. Мне будет не хватать этого маленького засранца. Хороший был парень.
Какое-то время мы сидим в тишине. Сержант Фэллон изучает нетронутую чашку кофе, а я пялюсь на ровную пластиковую поверхность стола, где стоял бы мой кофе, если бы я его заказал.
Кконцу недели я вою от скуки. Мой мозг готов терпеть сетешоу лишь ограниченное время, прежде чем мне захочется воткнуть себе в ухо вилку. От безумия меня спасают только ежедневные разговоры с сержантом Фэллон да сообщения, которыми я обмениваюсь с Халли и друзьями по отряду. Я узнаю, что Халли блестяще справилась со своим первым полетом в правом кресле. Это место, где сидит командир экипажа, хотя на кораблях других классов расположение зеркальное. Видимо, она прирожденный пилот «Осы».
Еще я узнаю, что Стрэттона и Патерсона в эти выходные хоронят в их родных городах. Стрэттон был из СиТакВана, Сиэтла-Такомы-Ванкувера, а Патерсон вырос в каком-то городишке на Верхнем полуострове Мичигана. По традиции ТА почетный караул составляют сослуживцы погибшего солдата, а руководит похоронной группой командир отряда, но сержант Фэллон все еще на реабилитации, так что батальон пришлет взводного, лейтенанта Уивинга, чьи ранения были достаточно легки, чтобы с ними справился лазарет в Шугхарте. Бо́льшая часть отряда все еще на больничном, но все равно они решили лететь. Стрэттон был среди них моим лучшим другом, и я с радостью рассказал бы его родителям, как быстро мы сошлись с самого начала и как он помог мне не чувствовать себя чужим в отряде. Мне кажется, что-то такое я хотел бы узнать, если бы мой сын ушел служить в армию и два года спустя вернулся домой в гробу.
В пятницу, как раз перед обедом, дверь в мою палату снова распахивается и входит майор Унверт, одетый в безукоризненно выглаженную форму класса А.