Есть ли у террориста заложники? А гранаты? Какое у него оружие? Сколько человек в вагоне? Это я ничего не знал. Знал только то, что в любой момент он психанет и начнет убивать всех подряд.
Единственным моим преимуществом было то, что он меня не видел. И пистолет. Если бы это был «стечкин», нечего было бы и соваться, «макаров» против закаленного стекла[72]. Но у меня была «Гюрза». А она прошивает стандартный бронежилет.
Последние несколько шагов я сделал пригнувшись, чтобы меня не было заметно из окна поезда. Пан или пропал.
Все произошло мгновенно, быстрее, чем это рассказывать. Перед самым стеклом я осторожно выпрямился, держа пистолет так, чтобы пуля ударила в стекло под прямым углом. Террориста я увидел сразу – он стоял ко мне спиной, в руке что-то, похожее на автомат. Между ним и мной не было никого, все-таки часть пассажиров успела покинуть вагон, когда заскочил вооруженный человек. В фильме я должен был бы как-то привлечь его внимание, дать шанс – и только потом стрелять. Но это был не фильм. Я присел, чтобы стрелять как бы снизу вверх. И выстрелил. Террорист исчез из видимости, запахло порохом, а все стекло моментально покрылось мутной паутиной трещин, расходящихся от рваной дыры…
За моей спиной на пути прыгали, бежали к остановленному вагону вооруженные сотрудники КГБ.
Террорист был убит наповал – пуля пробила его насквозь и, как я и рассчитал, ударила в крышу вагона. У него обнаружили польский автомат «Рак-63» с запасным магазином. Излюбленное оружие некоторых группировок на Ближнем Востоке, его предпочитал сам Абу Нидаль. Это он сказал: я убиваю, значит, я существую.
Вагон остановили на «Сельхозакадемии». Станцию перекрыли, движение перекрыли, пассажиров со станции выгнали. В самом вагоне пострадавших не было.
Когда я уже выбрался из тоннеля на станцию вниз, по ступенькам сбежала Маша, за ней шел Михаил Ефимович. Ничего не говоря, под взглядом оперов милиции и КГБ, бросилась ко мне, вцепилась… и так и замерла, ничего не говоря. И потряхивало ее немного.
– Как я… не сильно тебя… ударил… – не зная, что говорить, спросил я.
Она ничего не ответила.
Жора, Жора…
Как ты был толстым, так и остался…
Я смотрел на Гельмана, лежащего на каталке в морге. Он был голым, лицо было синим от удушья. Он умер, не дождавшись помощи «Скорой».
Рядом был Михаил Ефимович, он держал в руках какую-то карманную книжечку и читал по ней еврейскую молитву.
Жора умер от удушья. Эта дрянь выстрелила в него из ручки иглой с каким-то парализующим составом. В суматохе никто не оказал ему помощь, а потом было уже поздно. Легкие отказали, и он так и умер там, в парке. Потом его подобрала «Скорая», он был еще жив, но врачи ничего не смогли сделать. Они даже не установили, чем он был отравлен, к исследованию срочно были привлечены специалисты с местного медицинского, но так ничего и не добились, образцы отправили в Москву. Вместе с противоядием, которое было обнаружено в кармане этой твари-террористки.
Но убить ее Гельман успел – выстрелил из бесшумного пистолета, замаскированного под сотовый телефон. Возможно, если бы не это, то это я подох бы как крыса и лежал бы сейчас в морге…
Трупов было столько, что в морге не хватило мест, пришлось везти в медицинский. Благо это в квартале от здания УКГБ по УАССР. Четыре бригады судмедэкспертов вскрывали и писали протоколы. Мы приехали сюда из нового здания прокуратуры. Дело возбудил прокурор УАССР, по невиданной в этих краях статье «Террористический акт», я дал первые показания.
Янкель показания не давал – по статусу его мог допрашивать только спецпрокурор из ГВП[73] как секретоносителя высшей категории. Его даже приглашать в здание любого правоохранительного органа не имели права – по секретной инструкции при возникновении такой необходимости должны были бы сразу известить Москву и ждать оттуда спецгруппу.
Вот так вот Жора Гельман и вернул мне должок.
Янкель перестал читать, спрятал блокнот. Надеюсь, Жоре от этого будет легче… там, где он сейчас.
– О чем он спрашивал?
– Вы же все слышали, через микрофон.
– Да, слышал…
Янкель помолчал.
– У тебя точно ничего не осталось? Вспоминай!
– Да нет ничего! – заорал я. – Нет, нет, нет!!!
Спирт ожег горло, оглушил, я задохнулся. Полноватый, пожилой медик протянул мне запоздавший соленый огурец, понимающе переглянулся с Янкелем…
Больно… просто больно. Это пройдет, это отходняк, я знаю, пройдет. Но сейчас просто больно.
Некстати вспомнился Жека. Не смог сержант вернуться из простреливаемого снайперами Пандшерского ущелья обратно в мир, в родной дом, не смог обмануть войну, оставить ее там – вот и привел ее сюда с собой. То, что он творит – это тоже война. Против общества – другой ему не остается.
– Бабу вскрыли, – просипел я обожженным спиртом горлом.
– Вскрыли, – ответил медик.
– И?
– Баба как баба. Нерожавшая.
– Наша? – спросил Янкель.
– Ну а чья же? Стоматология наша, даже спираль – и та наша.
– Хрен… – просипел я, – арабка это. С…а. Посмотрите, у нее под ногтями кровь, если есть. Возьмите подногтевое на анализ…
Первичный анализ подногтевого содержимого показал наличие следов крови. Ее отправили в Москву на анализ, но я готов держать пари, что это кровь Балу. Та же самая группа, которая пытала и зверски убила Балу в Ростове, приехала в Ижевск и уже тут получила свое. Возможно, Балу сдал меня – обиды на него у меня нет, никогда не знаешь, как поведешь себя в такой ситуации, и кто знает, как они его ломали. Но тут они попались в ловушку и получили свое.
Или был предатель уже здесь. Что маловероятно – иначе бы они не сунулись ко мне во время проведения специальной операции сотрудниками КГБ.
Откуда я знаю про подногтевое содержимое? Приходится соответствовать. По опыту Афгана в Москве была открыта спецшкола для профессиональной подготовки военных советников для помощи развивающимся странам. Она совмещала в себе спецкурс в Балашихе (сокращенный, потому что туда только спецов, с уже сложившимися навыками брали) и сокращенные курсы Высшей школы КГБ в Москве и милицейский. Как показал афганский опыт, военный советник должен совмещать в себе не только чисто боевой и организаторский опыт, он должен при необходимости уметь ставить работу органов милиции и госбезопасности, бороться с бандформированиями и совершаемыми ими преступлениями. Опыт Афганистана показал, что наибольшее препятствие на пути становления народной власти – это действия банд, состоящих из наемников и врагов государства, направленные на долгосрочную дестабилизацию обстановки, запугивание населения, создание ситуации, при которой есть «дневная» и «ночная» власть. Для того чтобы бороться с такими бандами, нужен не только военный, но и милицейский опыт.
В Афгане мы можно сказать, что победили – в том смысле, что афганцы уже сами могут бороться с душманами и побеждать, а не стреляют над головами, как в восьмидесятых[74]. Но теперь эта мразь пришла сюда. В Союз…
До дома меня довез один из сотрудников КГБ – все равно он жил в доме напротив. До дома я поднимался совершенно убитый, настолько, что, если бы на меня сейчас направили ствол, я бы ничего не сделал, просто стоял бы и ждал пули. Сунул ключ в замок…
Маша ждала в коридоре. Было темно, только с окон сочился мягкий свет ночного, освещенного города. Мы посмотрели друг на друга, а потом шагнули друг другу навстречу и начали срывать друг с друга одежду. Я, кажется, даже не запер дверь…
Ижевск, СССР. Ул. Пушкинская, здание УКГБ по УАССР. 19 июля 2010 года
Машины моей так у меня и не было. Витя – тот самый кагэбэшник из дома напротив – молодец, дождался.
– Ты чего улыбаешься? – спросил он, когда мы сели в машину.
– Настроение хорошее… – я попытался пристегнуться, не удалось. – Вить, сменил бы ты свою колымагу, что ли. Ей сколько лет? Неудобно как-то – сотрудник КГБ на старой «четверке» ездит. Вон, в москвичовский магазин «Арбаты» новые привезли, у тебя как раз дети – самое то. И рассрочку на пять лет дают[75].
– Следующий раз пешком пойдешь… – обиделся сосед.
– Да ладно, ладно.
Машину мою уже пригнали, она стояла во внутреннем дворике здания КГБ. Рядом с моей «Тойотой» стоял «Мерседес-420» генерал-лейтенанта Кружилина…
…погибших одиннадцать человек. Из них шесть человек террористы, один – разрабатываемый объект, еще пятеро – случайные жертвы. Среди сотрудников КГБ погибших нет, один ранен тяжело и один – легко. Ранено восемнадцать человек, считая двоих сотрудников КГБ, в том числе семеро тяжело, среди них один сотрудник КГБ. Среди раненых – трое детей.
Большинство жертв мы имеем на площадке перед парком Кирова, на входе в метротрам. События начали развиваться неконтролируемо с момента перестрелки на аллее в парке. Группа террористов, которым удалось оставаться незамеченными, услышав выстрелы, попытались пробиться в парк, при них было автоматическое оружие. Принятыми мерами группе резерва не удалось допустить прорыва террористов в парк, иначе жертв было бы намного больше. Увидев подходящую от электромеханического завода вторую группу резерва, террористы отказались от намерения скрыться на принадлежащих им автомашинах и попытались скрыться в подземке. При этом один террорист уже был убит огнем группы резерва, второй попытался захватить в заложники ребенка и был ликвидирован снайпером. Третий террорист прорвался в метротрам и сел в поезд, но был обезврежен.
Кем обезврежен – об этом удмуртские коллеги скромно умолчали. Вроде и не вранье, но все же. Если мне не удалось ликвидировать террориста одним выстрелом – то он либо открыл бы огонь по пассажирам в вагоне, и мы бы сейчас имели три-четыре десятка трупов на руках. Либо он захватил бы заложников и выдвинул требования – и мы бы сейчас имели ситуацию с заложниками, с которой могли бы не справиться и до сего момента.