Сейчас я – как никто – похож на местного. А это значит, меня не убьют…
Может быть, не убьют.
Если дорога на Хост из Джелалабада была проложена советскими военными саперами, то из Хоста на пакистанскую территорию она была проложена самими афганцами через места ожесточенных боев, в частности – через перевал Стекондав. В восемьдесят восьмом году советская армия окружила здесь и отрезала от границы не менее трех тысяч моджахедов, несколько базовых лагерей. Знаменитая операция «Магистраль». Для моджахедов запахло крупнейшим за всю историю войны разгромом. Надо было просто добивать, методично добивать эту мразь, смешать ее с землей. Но Эдик Шеварднадзе уже вел в Женеве переговоры, в Афганистане вовсю шел процесс «национального примирения», и советской армии приказали стоять на месте. И стояли семь дней, пока банды уходили в Пакистан. Банд было много – здесь моджахеды намеревались провозгласить альтернативное правительство Афганистана.
С тех пор многое изменилось, и в то же время не изменилось ничего – афганцы не любят перемены. Дорога, битая техника и различимые даже сейчас места бомбовых ударов – здесь применяли тактику ковровых бомбометаний, стирая с лица земли целые уезды. Вырубки леса – местные живут лесом, его поставляют на дрова, большая часть афганских городов, даже Кабул, не газифицированы до сих пор, и это двадцать первый век. Кишлаки, ласточкиными гнездами мостящиеся к склонам гор…
Здесь так жили до нас и будут жить после нас. Уйдет это правительство, потом другое, а тут ничего не изменится. Ничего…
– Эй, Али? – Вахид высунулся из кабины. – Все готово?
– Да, господин… – поклонился я, заворачивая крышку радиатора.
Пограничный переход из Афганистана в Пакистан был небольшим, непритязательным, он не имел ничего общего с шикарным переходом на трассе Кабул – Джелалабад – Пакистан, там были даже ворота девятнадцатого века, сохранившиеся еще от англичан. Здесь – бетонные сооружения, крыша, столбы, небольшая будка, напротив нее – внедорожник с флажком пакистанской пограничной стражи.
Вооруженный внедорожник…
Машина была знакомой – «М825», длинный и широкий вариант джипа времен Второй мировой, самый последний его вариант, он производился той же фирмой, что и «Хаммер» – «АМ Дженерал», и последнюю крупную партию в несколько тысяч автомобилей произвели как раз для Пакистана. Пакистанцы использовали его как транспортер для четырехдюймового безоткатного орудия или противотанкового ракетного комплекса ТОУ, но на этой машине не было ни того, ни другого. Зато на машине, на турели был установлен пулемет. Возможно даже, пулемет калибра 0,5 дюйма со щитом.
Машина стояла, и пулемет был направлен прямо на нас.
Очередь медленно двигалась, пакистанские офицеры проверяли машины. Я попытался сделать самое тупое выражение лица, какое только возможно. С каждой проверенной машиной очередь продвигалась вперед, дышать было нечем от того, что много двигателей работали в одном и том же месте.
Наша очередь.
Мы остановились меньше, чем в пятидесяти метрах от пулемета. Проверяют трое. Один говорит с водителем, еще один слева, третий страхует. Пулемет со щитом – не «пятидесятка», я опознал его как «СГМ» – станковый, Горюнова, модернизированный. Возможно, русского производства, мы поставляли их в большом количестве в Афганистан, когда находились там – пулеметы считались устаревшими, и мы раздавали оставшиеся со времен ВОВ запасы задарма своим друзьям. Возможно, китайский, китайцы производили копию этого пулемета до конца восьмидесятых.
Но как бы то ни было, эта штука способна переварить за несколько секунд стопатронную ленту и превратить их всех в дуршлаг.
На всех троих солдатах камуфляжная форма неизвестного типа, но отлично подходящая к местности. У того, что спрашивает документы, я успел увидеть автомат «МР5К» и черные противосолнечные очки, у двоих других очки армейские, противоосколочные, на эластичной ленте. Скорее всего, тот, что спрашивает, офицер.
Офицер постучал по двери, Вахид открыл. На меня он даже не обратил внимание – говорящее орудие труда, что-то вроде раба.
– Аап ка куа нем хай?
– Мера нем Вахид хай.
– Тум каан се а рахе хо?
– Хум айии сии Хост. Мей джатта хуун Абу аль Валид базар.
– Хум куа бечна?
– Мейн аап гаален бечна[116].
Офицер – а это точно был офицер – был словно не из этого мира, он был подтянутым, крепким, форма сидела на нем как надо, и казалось, что дело было не в бездонной пропасти Племенной территории, а где-нибудь в офицерском поселке в пригородах Исламабада. Или Пешавара…
Офицеру что-то не понравилось, а может быть, он решил обойти машину и подойти к двери с моей стороны. Вахид пошел за ним, закрыл дверь и исчез из моего поля зрения.
Не дернешься – пулемет изрешетит в секунды. Если край, можно будет прикрыться, когда он откроет дверь с моей стороны. Прикрыться им – и метнуться из машины на обочину. По офицеру стрелять не рискнут.
Интересным был и язык, на котором общались офицер и Вахид. Это был нахин, смесь урду и арабского, язык гастарбайтеров и эмигрантов, получивший большое распространение в Пакистане в последние годы. Нахин – это искаженный урду с большим количеством вкраплений из арабского языка, из его диалектов, бытующих на Аравийском полуострове. Один из языков Аль-Каиды, наряду с пушту и диалектами арабского.
Офицер медленно обходит машину, замечая все: и открытую дверь, и тряпку на капоте, и пыльные борта, и надписи, прославляющие Пророка. Вахид семенил за ним, не догадываясь, что я слышу их разговор в подробностях – в подаренной ручке (здесь это дорогой и статусный подарок) подслушивающее устройство.
И арабский я понимаю, а значит, пойму и незнакомые слова диалекта,
– Эфенди афсар, эфенди афсар…
…
– Ех киа кай?
– Туфхаа ап ке лиаи, эфенди. Кам-кам…[117]
Офицер взял сверток, чуть согнул его – сверток упруго поддался. Деньги…
– Как прошло?
– Нормально… – Вахид невозмутимо крутил баранку, – они только с виду строгие. Кушать хотят все.
– Что у тебя в кузове?
Вахид пожал плечами.
– Как что? Водка. В Пешаваре хорошо идет, три конца…
– Водка харам.
Но Вахид только засмеялся…
Это был уже Пакистан. Точнее, Зона племен – это не совсем Пакистан, сюда даже визы специальные выдают. Горы. Дороги. Крестьяне, которые выбиваются из сил, но работают на своей земле на волах. Оросительные каналы, идущие от родников и скважин. Крестьянские поселения, ласточкиными гнездами льнущие к горам…
Я не первый раз был в Пакистане и знаю, что здесь происходит. Пакистан занимает одно из первых мест в мире по плотности населения, если считать только плодородные земли. Одна и та же проблема… наверное, общая для всех горных стран – слишком много людей, слишком мало плодородной земли. В том же Пакистане – сто семьдесят миллионов жителей, при этом плодородной земли кот наплакал, на севере ее вообще нет, одни сплошные горы. Усугубляет проблему то, что значительная часть земли находится в собственности армейских структур, причем в собственности находятся и крестьяне, то есть в Пакистане до сих пор действует крепостное право! Оттого и на без того скудной земле отсутствуют интенсивные технологии хозяйствования и урожаи невелики. Именно из этого проистекает из века в век, в поколениях культивировавшаяся практика насилия, бандитизма, набегов. Христианский взгляд на мир здесь просто не работает, христианство здесь – религия слабых. Да и ислам – не очень работает, причудливо переплетаясь с кодексами чести горцев, самый известный из которых зовется Пуштун-Валлай.
Это земля Аль-Каиды. Здесь ее сторонниками являются все…
Индия. База ВВС Калайкунда. 12 февраля 2011 года
Громадный, непредставимо огромный «Ил-106»[118], окрашенный в гражданские цвета «Аэрофлота», взвыл всеми четырьмя двигателями на реверс, гася скорость. Сидевших в чреве кита бойцов повлекло вперед…
Прилетели.
Даже на фоне выкрашенных в непривычный, глубоко серый цвет «Ил-76» индийских ВВС – «Ил-106» выглядел настоящим китом. Несмотря на более низкую грузоподъемность, объемом и геометрией грузовой кабины он почти не уступал «Руслану», что позволяло более экономично перевозить не слишком тяжелую технику, грузы, а также парашютистов. Индия давно просила продать им эти самолеты, но пока не продавали…
Хинди – русси бхай бхай. Индия и Россия друзья навек. Геополитическая ситуация на юге Азии складывалась сложная, запутанная, с множество игроков. Здесь никто и никогда не дружил просто так – все дружили против кого-то. Индия и СССР дружили против Китая. Китай и США дружили против СССР. Индия и Афганистан дружили против Пакистана. Китай и Пакистан дружили против Индии и Афганистана. СССР и Вьетнам дружили против Китая. СССР и Афганистан дружили против Пакистана. Только Иран не дружил вообще ни с кем, они считали СССР малым сатаной, а США – большим. Дружить Иран не умел…
В двадцать первом веке стало понятно: выживет тот, у кого есть рынки. Самые крупные рынки в мире – это Индия и Китай. И там и там – более чем миллиард человек. Это потребители, это потенциальный мобилизационный ресурс… понятно, в общем. Эти две страны неявно, но враждующие друг с другом, оказались по разные стороны в геополитическом противостоянии. США взяли себе Китай, а СССР взял себе Индию. Это был своего рода сверхпроект для сверхдержав – сможет ли каждая из них модернизировать страну с населением свыше миллиарда человек. От успеха этого во многом зависело будущее для них самих и для всего человечества[119].
Китай пока был явно впереди в этой цивилизационной гонке. Они сумели построить экономику, обслуживающую весь Западный мир, поставляющий дешевые товары. Города, которые и сто лет назад были полуевропейскими, европейскими факториями, теперь стали мегаполисами мирового значения. Шанхай, например, – это крупнейший порт в мире, теперь он крупнее Роттердама.