Вторая группа условий — условия внешнего характера, без наличия которых демократия внутри партии невозможна. Я имею в виду известные международные условия, более или менее обеспечивающие мир, мирное развитие, без чего демократия в партии немыслима. Иначе говоря, если на нас нападут и нам придется защищать страну с оружием в руках, то о демократии не может быть и речи, ибо придется ее свернуть. Партия мобилизуется, мы ее, Должно быть, мобилизуем…»
Сталин говорил об ошибках Троцкого. Но он знал, что это не ошибки, а сознательно провокационные действия. Уж такой он человек. Сегодня одно, завтра — другое. Вчера он голосовал за резолюцию Политбюро и Президиума ЦК, где обсуждался вопрос о внутрипартийной демократии, а на второй день выдвинул свою личную платформу, где противопоставлял партийный аппарат — партии, молодежь — старым большевистским кадрам, предлагал изменить качественный состав партии за счет большого приема в ее ряды интеллигенции и просто праздношатающихся, настаивал на допущении фракционной и групповой работы внутри партии. В своей платформе Троцкий давал понять, что ЦК ему не указ и что всякие решения, исходящие из этого органа, не заслуживают внимания.
«Ошибка Троцкого, — констатировал Сталин, — заключается в том, что он возомнил себя сверхчеловеком и противопоставил себя ЦК».
Сталин не говорит вслух, что скрывается за этой «ошибкой», но он знает, что Троцкий рвется к власти. Он спровоцировал дискуссионные митинги по всей стране, а сам спрятался и делал вид, что все происходит само по себе, без его участия. Он отмалчивался и тогда, когда у него спрашивали за кого он: за ЦК или за оппозицию.
Не было Троцкого и на конференции. Говорили, что он болен. Однако Сталин знал, что это очередная его уловка. Он всегда уходил от прямой дискуссии. Больше того, он считал (и Сталин знал о том), будто Сталин просто не достоин, чтобы он, Троцкий, вступал с ним в полемику. Вместо себя он подставлял кого-либо из своих единомышленников, которые выкрикивали из зала всякие несуразности. Сталин досконально изучил повадки Троцкого. Разглагольствования о демократии — его конек и стратегический маневр, за которыми он стремится спрятать свои истинные намерения и цели: подменить ленинизм троцкизмом, растащить партию по национальным группам и фракциям и захватить власть в стране.
Уже в первой половине двадцатых годов, при жизни Ленина, Сталин определил направление своей деятельности: не допустить раскола партии, пополнить ее ряды сознательными рабочими и избавиться от троцкистской оппозиции. Без решения этих вопросов строительство социализма окажется под угрозой, останется просто благим пожеланием. Больше того, будет создана угроза, что к власти придут политические приспособленцы, карьеристы и всякого рода проходимцы, которые предадут и продадут интересы государства и с поднятыми руками сдадутся на милость мирового капитала. И первый, кто это сделает, будет Троцкий.
Отступление к размышлению
То, чего опасался Сталин в середине двадцатых годов и от чего он тогда уберег партию и страну, случилось шестьдесят лет спустя, когда к власти пришел Горбачев. Он действовал точно по рецепту Троцкого. Прежде всего, он поставил себя над Политбюро и самостоятельно принимал решения по вопросам внутренней и внешней политики государства. Троцкистский лозунг «за демократию» он дополнил лозунгами: «за плюрализм»; даешь «социализм с человеческим лицом», «новое мышление» и прочей тарабарщиной. Он настолько заморочил голову партии и народу своей демагогией, что уже никто ничего не мог понять.
Он открыл двери в партию карьеристам, крохоборам, рвачам, для которых интересы народа и государства просто не существовали. На эту публику (язык не поворачивается назвать их коммунистами) он и решил опереться в своей перестроечной политике. Однако в компартиях республик, крайкомах, обкомах и горкомах партии, где были настоящие коммунисты, его не поддерживали. Тогда он вытаскивает на свет другой троцкистский лозунг, где партийный аппарат противопоставляется партии и призывает «открыть огонь по штабам». «Вы снизу, — заявляет он, — а я сверху». Начался повсеместный развал партийного руководства, шельмование и травля требовательных и стойких руководителей партии. Их обвиняли в бюрократизме, консерватизме, сталинизме, обливали грязью за проявленную принципиальность. Местечковые перестройщики из числа тех, которых уже успел воспитать Горбачев, даже призывали к физической расправе с «партийными бюрократами».
Когда авторитет партии был подорван, горбачевцы реанимировали троцкистскую идею о фракциях и по-новому использовали ее в новых условиях. Они разделили партию на демократов и консерваторов. Естественно, демократы — это горбачевцы, а консерваторы — сталинисты. И тогда случилось то, что и должно было случиться после раскола и разгрома правящей партии. К власти в стране пришли… — я не могу подобрать слова, как их правильно назвать — ельцины, Яковлевы, Шеварднадзе, бурбулисы. Они круто повернули руль на 180 градусов, изменили социальный строй и отдали страну на разграбление иностранному капиталу и своим горбачевским коммунистам, в одночасье превратившимся в олигархов и новых русских.
Завещание Ленина
Спустя три дня после завершения работы XIII конференции РКП(б) умирает Ленин. Последние годы он тяжело болел, и врачи не давали никаких гарантий на его выздоровление. Все ждали его смерти, но, как всегда бывает в таких случаях, она стала неожиданной. Кончина Ильича была невосполнимой утратой для партии и всего народа. Ушел из жизни великий кормчий, который вел страну по неизведанному пути. Он не выбрал преемника. Но эта проблема его волновала и мучила перед кончиной. Он досконально знал свое окружение, знал их межличностные отношения и боялся, что на этой почве может произойти раскол партии. Чтобы упредить подобное развитие событий, Владимир Ильич предполагал увеличить число членов ЦК.
«Такая реформа, — писал он в своем последнем письме к съезду, — значительно увеличила бы прочность нашей партии и облегчила бы для нее борьбу среди враждебных государств, которая, по моему мнению, может и должна сильно обостриться в ближайшие годы».
Но больше всего Ленина беспокоили и волновали взаимоотношения Сталина и Троцкого. «Отношения между ними, — продолжал он анализировать сложившуюся ситуацию в ЦК, — по-моему, составляют большую половину опасности того раскола, который мог бы быть избегнут и избежанию которого, по моему мнению, должно служить, между прочим, увеличение числа членов ЦК до 50, до юо человек».
В этом письме Ленин дает оценку личным качествам Сталина, Троцкого, Зиновьева, Каменева, Пятакова и Бухарина. Наряду с положительными сторонами их деятельности он прямо говорит и об их недостатках. Он отмечает, что «Сталин слишком груб», а октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева (имеется в виду их капитулянтское поведение, когда они выступили в мещанской газете «Новая жизнь», предав гласности секретный план партии о подготовке вооруженного восстания) не является случайным, как и «необольшевизм Троцкого».
Из молодых членов ЦК Ленин характеризует только Бухарина и Пятакова. «Бухарин, — пишет Владимир Ильич, — не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии…» Однако к этой лестной характеристике он добавляет совершенно противоположную: «…но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики)».
Сталин так и не понял, что хотел сказать Ленин в своем письме: похвалил он Бухарина или отругал? Наконец, что это за «крупнейший теоретик партии», если он схоластик, который «никогда не учился» и «никогда не понимал вполне диалектики», а «его… воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским»? И последнее: Бухарин «…законно считается любимцем всей партии…». Откуда это у Ленина? Кто узаконивал любовь к Бухарину? Ленин всегда четко и ясно выражал свои мысли, а здесь… Видимо, уже сказывалось болезненное состояние Владимира Ильича, или он диктовал свое письмо под влиянием жены, Надежды Константиновны.
В последнем предположении Сталин убедился, когда ознакомился с «Добавлением к письму»: «Сталин слишком груб, — писал Ленин в своем добавлении, — и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общении между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности Генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличался от тов. Сталина только одним перевесом, именно: более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношениях Сталина и Троцкого, это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение».
Сталин много думал над ленинским добавлением к письму. У Владимира Ильича не было претензий к его деловым качествам, но он был недоволен его грубостью. В чем, когда и к кому она проявилась? Вот загадка! Сам Ленин, когда речь шла об интересах дела, не отличался большим тактом. Троцкого он называл Иудушкой, Каменева и Зиновьева — предателями и требовал их исключения из ЦК. Кое-кого, того же Троцкого, он называл проституткой и еще более хлесткими словами. Сталин не позволял себе подобных выражений, и в то же время его обвинили в грубости и в нелояльности. Почему вдруг Ленин, не имея претензий к его работе и деловым качествам, изменил к нему свое отношение до такой степени, что даже предлагает сместить его с должности Генсека?
Как и тогда, когда он впервые ознакомился с письмом Ленина, так и сейчас, спустя 23 года, он был убежден, что Ленин диктовал это письмо под сильным влиянием Крупской, с которой у Сталина накануне произошел серьезный конфликт. Он возник из-за разного отношения к больному Ленину. Чтобы не волновать Владимира Ильича, врачи настоятельно рекомендовали не информировать его о происходящих событиях в стране, где оппозиция проводила митинги с критикой Советской власти. По поручению и требованию ЦК Сталин должен был обеспечить установленный врачами режим. Однако скоро он узнает, что Крупская, вопреки указаниям врачей, информирует больного Ленина о положении дел в стране, что, естественно, не способствует его выздоровлению. Это возмутило Сталина, и он в резкой форме отчитал жену Ленина. Возможно, он и перегнул тогда палку. Возможно, нужно было говорить с ней мягче и тщательнее подбирать выражения. Но он не сдержался. Так уж случилось. Надежда Константиновна обиделась и тут же написала письмо Каменеву: