На этом рапорте Г. Г. Ягода поставил резолюцию: «Надо немедленно дать указание, что восстановление в правах не дает права отъезда. Если нет закона, то надо войти или в ЦК или в ЦИК. Составьте записку и приведите эти цифры. 5.1. Г. Я.»[143]. Не удовлетворившись этим, Г. Г. Ягода написал И. В. Сталину письмо следующего содержания (письмо датировано 17 января 1935 г.):
«Постановлением ЦИК СССР от 27/V-34 г. о восстановлении трудпоселенцев в гражданских правах, безусловно, предполагалось оседание восстановленных в местах поселения.
Однако, поскольку специального пункта в закон внесено не было, по мере восстановления в правах отмечены массовые выезды трудпоселенцев из мест поселения, что срывает мероприятия по освоению необжитых мест.
Вместе с тем, возвращение восстановленных трудпоселенцев в те края, откуда они были выселены, – политически нежелательно.
Считаю целесообразным издание ЦИКом Союза ССР дополнения к постановлению от 27 мая 1934 года, где должно быть указано, что восстановление в правах трудпоселенцев не дает им права выезда из места вселения»[144].
В постановлении ЦИК СССР от 25 января 1935 г. говорилось: «Восстановление в гражданских правах высланных кулаков не дает им права выезда из мест поселений»[145]. Это сильно девальвировало понятие «восстановление в правах». Если в 1932–1934 гг. восстановление в избирательных правах во многих случаях влекло за собой и освобождение из «кулацкой ссылки» и получение вслед за этим более или менее полноценного статуса полноправного гражданина, то с 1935 г. положение довольно резко изменилось. Теперь восстановленные в правах лишались возможности выезда из трудпоселков и сохраняли статус трудпоселенцев. Для них это событие мало что теперь меняло в их жизни, за исключением снятия некоторых ограничений по передвижению, выбору работы и места жительства внутри «кулацкой ссылки». Фактически в таком же положении оказались и остававшиеся в «кулацкой ссылке» восстановленные в правах в 1932–1934 гг., однако некоторым из числа последних в 1938–1941 гг. по решениям местных органов власти было разрешено покинуть трудпоселки и выехать к избранным ими местам жительства[146].
С 1932 г. установилась практика ограничений распространения соответствующих прав на членов семей восстановленных в правах. Это право распространялось только на жен и детей восстановленных в правах, а остальных членов семьи (родители, братья, сестры и др.) это не касалось. Если семья состояла из отца, матери и детей и в правах восстанавливался отец, то соответствующие права получали все члены данной семьи, а если в правах в такой семье восстанавливался кто-то из детей, не состоящий в браке и не имеющий собственных детей, то он (она) оставался единственным членом семьи, обладающим таким правом. В 1935–1936 гг. было восстановлено в правах 115 676 трудпоселенцев[147].
Однако восстановление в избирательных правах отнюдь не являлось синонимом полноправности. Трудпоселенцы по-прежнему ощущали себя несвободными, неполноправными людьми. В соответствии со статьей 135 принятой 5 декабря 1936 г. Конституции СССР трудпоселенцы были объявлены полноправными гражданами. На рубеже 1936/37 г. в трудпоселках царил эмоциональный подъем; многие надеялись, что им скоро разрешат вернуться в родные сёла и деревни. Вскоре наступило разочарование. Трудпоселенцам внушали, что хотя они и имеют теперь статус полноправных граждан, но… без права покинуть установленное место жительства. Это обстоятельство делало «полноправие» трудпоселенцев декларативным. В августе 1937 г. И. И. Плинер писал Н. И. Ежову в докладной записке: «За последние три-четыре месяца усилилась подача жалоб трудпоселенцами в центральные и местные правительственные учреждения, в которых они жалуются на то, что, несмотря на принятие новой Конституции, в их правовом положении не произошло никаких изменений»[148].
В конце 1936 – начале 1937 г. имели место отдельные факты возвращения бывших кулаков в сёла и деревни, где они проживали до раскулачивания. Некоторым из них по решениям местных органов власти были предоставлены дома, приусадебные участки и возвращена часть конфискованного движимого имущества. Однако подобная практика уже весной 1937 г. была пресечена. В разъяснении Генерального прокурора СССР А. Я. Вышинского от 14 апреля 1937 г., направленном в СНК СССР, отмечалось, что «лица, высланные за конкретные преступления, или как социально опасный элемент на определенный срок по отбытии этого срока имеют право вернуться в прежние места жительства», а лица, «высланные в порядке раскулачения в спецпоселки, в силу постановления ЦИК СССР от 25/1–1935 г. (Собр. Зак. СССР 1935 г. № 7 ст. 57) права возвращения в прежние места жительства не имеют»[149]. А в разъяснении Наркомата юстиции СССР от 14 апреля 1937 г. говорилось, что ст. 135 Конституции СССР «не имеет никакого отношения к вопросу о ссылке и высылке» и «ранее высланные не имеют права требовать своего возвращения на места прежнего жительства со ссылкою на 135 ст. Конституции СССР»[150].
После принятия Конституции СССР 5 декабря 1936 г. трудпоселенцы, как и все взрослые граждане, вносились в списки избирателей и участвовали в выборах в Верховный Совет СССР, республиканские и местные Советы. Например, в постановлении Президиума Верховного Совета РСФСР от 21 октября 1939 г. «О ходе подготовки к выборам в местные Советы депутатов трудящихся» указывалось: «Установить, что в спецпоселениях избирательные округа и избирательные участки по выборам в краевые, областные, окружные и сельские Советы депутатов трудящихся образуются на общих основаниях»[151].
Все это, однако, не могло заслонить в сознании трудпоселенцев очевидного факта, что они лишены свободы и фактически находятся в ссылке. Естественным поэтому было стремление несвободных людей вырваться на свободу. Широкий размах приняло бегство из «кулацкой ссылки», благо бежать из трудпоселка было несравненно легче, чем из тюрьмы или лагеря. Только с 1932 по 1940 г. из «кулацкой ссылки» бежали 629 042 человека, а было возвращено из бегов за тот же период–235 120 человек (табл. 2). Причем в некоторых районах сосредоточения «кулацкой ссылки» количество бежавших превысило число остававшихся в трудпоселках. Так, в 1938 г. специальная комиссия НКВД обследовала трудпоселки в Архангельской области и установила, что из 89,7 тыс. состоявших здесь на учете трудпоселенцев 38,7 тыс. находились в наличии, а 51,0 тыс. числились в бегах. Активного розыска беглецов обычно не велось. В той же Архангельской области коменданты трудпоселков объявляли их розыск только в том случае, если им случайно удавалось узнать, где проживают бежавшие[152].
До 1937 г. количество бежавших было значительно больше, чем возвращенных из бегов, но эта разница из года в год неуклонно сокращалась. В 1932 г. бежавших было в 5,5 раза больше, чем возвращенных из бегов, в 1933 г. – в 4,0 раза, в 1934 г. – на 92,8 %, 1935 г. – 29,6 %, 1936 г. – 13,5 % и в 1937 г. – на 16,0 %. С 1938 г. картина изменилась – теперь уже, наоборот, возвращенных из бегов стало больше, чем бежавших: в 1938 г. – на 12,6 %, в 1939 г. – на 12,9 %, в 1940 г. – на 3,0 % (см. табл. 2).
Трудно определить состав бежавших по возрасту, полу, национальности и т. д. В отчетах местных органов ОПТУ – НКВД иногда в общей форме констатировалось, что побеги совершают в основном юноши и молодые неженатые мужчины. Это, конечно, не могло не сказаться на трансформации половозрастного состава трудпоселенцев в сторону повышения удельного веса женщин, детей, а также мужчин старших возрастов.
Массовые побеги в основном молодых и здоровых людей приводили к существенному понижению доли трудоспособного контингента в составе трудпоселенцев. Например, в 1934 г. в трудпоселках «Западолеса», расположенных в Коми-Пермяцком округе, Ныробском и Красновишерском районах нынешней Пермской области (это были не все трудпоселки системы «Западолеса»), было выявлено более 2 тыс. семей с количеством до 5 тыс. человек, не имевших в своем составе ни одного трудоспособного. Эти семьи целиком состояли из инвалидов, вдов с малолетними детьми, стариков и прочих нетрудоспособных лиц[153].
Беглецам зачастую весьма сложно было адаптироваться вне «кулацкой ссылки». Это вызывалось не только отсутствием нужных документов и характеристик для прописки и устройства на работу, но и необходимостью скрывать свою подлинную биографию, невозможностью возвратиться в родные селения, где они жили до раскулачивания, и др. Все эти обстоятельства весьма усложняли жизнь беглецам и перспективы ее устройства «на воле». Однако наряду с этими обстоятельствами беглецам приходилось сталкиваться с факторами морально-психологического характера. Вырвавшись из «кулацкой ссылки», они как бы попадали в другую социальную среду, с несколько иным менталитетом и ценностными ориентирами. Например, при тогдашнем менталитете в обществе преобладало одобрительное и даже восторженное отношение к ликвидации кулачества как класса и выселению кулаков в «холодные края», а беглецам из «кулацкой ссылки» приходилось делать над собой усилия, чтобы подлаживаться под эти настроения.
После нескольких лет жизни в «кулацкой ссылке» побег нередко влек за собой серьезные материальные потери, так как приходилось бросать построенные собственными руками жилища, относительно налаженное приусадебное хозяйство и др. Ту часть беглецов, которая в той или иной степени адаптировалась в местах высылки, после побега чаще всего ожидало разочарование, вызванное практической невозможностью достаточно быстро компенсировать указанные потери. Если в «кулацкой ссылке» они прошли мучительный процесс адаптации, то после побега из нее им предстояло как бы повторить этот процесс, может быть, не столь мучительный, но далеко не легкий. И далеко не все были к этому готовы. Сюда же накладывалась ностальгия по своим родным и близким, остававшимся в местах высылки.