За последние два десятилетия в научный оборот введено множество ранее засекреченных документов, касающихся деятельности и ГКО, и высших партийных органов. Но в них нет даже намека на то, что в Политбюро или ГКО когда-либо ставился и обсуждался вопрос о выселении бывшего в оккупации украинского населения. Полное отсутствие подтверждающих документов – это фактор настораживающий, ставящий под серьезное сомнение достоверность заявления Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС относительно украинцев.
Настораживает и тот факт, что другие лица из бывшего сталинского окружения (В. М. Молотов, Г. М. Маленков, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, А. И. Микоян и др.) никогда и словом не обмолвились в подтверждение хрущевской версии сталинских намерений в отношении украинского народа. Сам же Н. С. Хрущев, сделав это сенсационное заявление (не совсем конкретное и бездоказательное) на XX съезде КПСС, в дальнейшем старался не возвращаться к этому вопросу и никак его не комментировать.
В свете всего вышеизложенного, существование сталинского намерения депортировать украинский народ невозможно признать историческим фактом. Приходится отнести это к категории исторических мифов.
В известных нам политдонесениях за 1943–1944 гг. из Украинской ССР поведение и настроения украинского населения, бывшего ранее в оккупации, в целом характеризуются как достаточно патриотические. Имели место факты, когда украинские крестьяне, ранее прятавшие от немцев зерно и другую сельскохозяйственную продукцию в различных тайниках, теперь, с приходом Красной Армии, извлекали эти продукты из тайников и добровольно передавали их в Фонд обороны Родины.
Из смысла этих документов (подлинных) вытекало, что основная масса украинского населения вполне лояльно и с пониманием относилась к мобилизационным, хлебозаготовительным и другим мероприятиям советских властей. Саботаж же этих мероприятий обычно приписывался «отдельным антисоветским элементам», а отнюдь не всему украинскому населению. В свете этого присутствующий в «совместном приказе НКВД и НКО» тезис о том, что «украинское население стало на путь явного саботажа Красной Армии и Советской власти и стремится к возврату немецких оккупантов» находится в вопиющем противоречии с выводами, содержащимися в политдонесениях о настроениях населения.
В подлинном документе не могло быть утверждения, что украинское население «стремится к возврату немецких оккупантов». Здесь авторы фальшивки явно перестарались, стремясь выдать желаемое за действительное. На самом деле в 1943–1944 гг. на освобожденных территориях Украины резко превалировали удовлетворение и радость по поводу того, что немецких захватчиков удалось изгнать, но существовало опасение (особенно в прифронтовой полосе), что немецкие войска могут вернуться. Однако по мере продвижения Красной Армии на Запад эти опасения постепенно рассеивались.
В бытность свою под немецкой оккупацией среди некоторой части украинского населения были распространены пессимистические настроения, выражавшиеся в том, что, мол, немецких захватчиков невозможно изгнать, поскольку они, немцы, якобы «непобедимые». Теперь же даже эти «пессимисты» воспрянули духом и давали восхищенные эпитеты в адрес Красной Армии, громящей «непобедимую» немецкую армию и заставляющей ее отступать в западном направлении.
Составители фальшивки имели весьма смутное представление о выработанных в органах НКВД, НКГБ и СМЕРШ принципах решения судьбы военнослужащих, являвшихся членами семей выселяемых. Из текста «приказа» вытекает, что таковые по-прежнему должны были воевать в рядах действующей армии, но под усиленным контролем «особых отделов» (как уже отмечалось, к тому времени не существовавших). Однако на практике дело обстояло совсем иначе. Когда были выселены калмыки, карачаевцы, чеченцы, ингуши, балкарцы, крымские татары, то военнослужащие соответствующих национальностей увольнялись из армии (исключение делалось только в отношении части старших офицеров) и направлялись к своим семьям в места высылки; у них изымались военные билеты (их заменяли справки), им запрещалось ношение погон, огнестрельного и холодного оружия.
Грубый промах составители этого «документа» допустили в названии должности Г. К. Жукова, обозначив ее как «зам. народного комиссара обороны Союза ССР». В действительности с августа 1942 г. его должность официально звучала так: первый заместитель народного комиссара обороны Союза ССР – и прилагательное «первый» в подлинных документах всегда присутствует! Отсутствие же указанного прилагательного служит дополнительной веской уликой, изобличающей рассматриваемый нами так называемый «совместный приказ НКВД и НКО» как безусловно фальшивый документ.
В марте – мае 1944 г. Г. К. Жуков, сохраняя должности первого заместителя наркома обороны СССР и заместителя Верховного Главнокомандующего, командовал также войсками 1-го Украинского фронта. К этому времени относятся известные нам документы, подписанные Жуковым и касавшиеся украинского населения. Так, в апреле 1944 г. по решению военного совета 1-го Украинского фронта колхозам, совхозам и крестьянам-единоличникам Каменец-Подольской области, испытывавшим острейший дефицит семенного зерна, было выдано для посева 1000 тонн зерна яровых культур из трофейных запасов, а также 455 тонн крайне дефицитного горючего[428]. Личный состав ряда подразделений фронта непосредственно участвовал в посевных работах. Более того, тогда же, весной 1944 г., в специальном постановлении военного совета 1 – го Украинского фронта, подписанном Г. К. Жуковым, было сказано: «Военный совет фронта считает, что это задание не исчерпывает всех возможностей частей и подразделений по оказанию помощи совхозам и колхозам и единоличным крестьянским хозяйствам в проведении весеннего сева, и обязывает военные советы армий и политические отделы изыскать другие источники дополнительной помощи местным органам власти в проведении весеннего сева»[429].
Как видим, не о выселении украинского населения подписывал в 1944 г. приказы Г. К. Жуков. За его подписью выходили совсем другие приказы – об оказании помощи украинским крестьянам со стороны подчиненных ему частей Красной Армии в возрождении хозяйственной жизни на их родной земле.
Глава восьмая«СТАТИСТИЧЕСКИЙ ЛАБИРИНТ» К ВОПРОСУ ОБ ОБЩЕЙ ЧИСЛЕННОСТИ СОВЕТСКИХ ВОЕННОПЛЕННЫХ И МАСШТАБАХ ИХ СМЕРТНОСТИ
Различным аспектам истории Великой Отечественной войны посвящена обширнейшая литература. И тем не менее есть вопросы, по которым далеко не все ясно. К таковым относится и поднятая нами проблема. Имеются публикации, непосредственно посвященные истории советских военнопленных[430], но вопрос об их общей численности и масштабах смертности остается открытым. На этот счет в литературе и публицистике и по сей день бытуют самые разнообразные оценки. Имеет место неприемлемая в науке практика, когда прямые показания исторических источников игнорируются, а взамен них преподносятся собственные домыслы и сомнительные «расчеты».
Мы не претендуем на изучение проблемы плена в широком смысле. Нас интересует только статистика (общая численность советских военнопленных и масштабы их смертности). И разобраться в этом мы намерены посредством максимального приближения к показаниям (подчас спорным и противоречивым) известных к настоящему времени исторической науке документальных источников. Имеющиеся в литературе интуитивные оценки нами не брались в расчет, а использовались только величины (цифры), которые подкреплены ссылками на документы.
Сам факт бытования в литературе самых разнообразных оценок численности советских военнопленных несколько странен, так как еще с конца 1950-х гг. она известна по немецким документам – с начала войны и до 1 февраля 1945 г. было взято в немецкий плен более 5,7 млн (точнее – 5754 тыс.)[431]. Эту информацию выявил в немецких архивах американский историк Александр Даллин и опубликовал в своей монографии «Германское правление в России. 1941–1945», вышедшей в 1957 г. на английском языке (в 1958 г. – на немецком языке). В СССР Даллин был немедленно причислен к «буржуазным фальсификаторам», и введенная им в научный оборот статистика (не оценочная, а документально подтвержденная) не использовалась в научных трудах вплоть до конца советской эпохи (во многих случаях и в постсоветское время – видимо, по инерции). В зарубежной же историографии, наоборот, эта статистика активно использовалась, выдержала проверку временем и по сей день котируется как наиболее достоверная.
Вызывает удивление, что в литературе и публицистике довольно часто встречаются оценки, значительно ниже указанной величины (обычно в диапазоне от 4,0 млн до 5,2 млн). Ведь в данной ситуации корректировка возможна только в сторону увеличения, исходя из предположения, что, возможно, в этой немецкой статистике имел место быть какой-то недоучет. Корректировка же в сторону понижения совершенно исключена. Сам А. Даллин допускал, что выявленная им статистика, возможно, неполная, и снабдил ее соответствующей ремаркой[432].
Указанная величина (5,75 млн) слагалась из 3,35 млн, взятых в плен в 1941 г., и 2,4 млн – в период с 1 января 1942 г. по 1 февраля 1945 г. И здесь налицо недоучет в данных за 1941 г. – не хватает 0,45 млн пленных. Ибо по состоянию на 11 декабря 1941 г., согласно сводке донесений немецких воинских частей, численность советских военнопленных составляла 3,8 млн[433]. Затем из этой статистики таинственно «исчезли» 0,45 млн человек (3,8 млн – 3,35 млн). Нас нисколько не удовлетворяют объяснения об «уточнении» статистики. Дело гораздо серьезнее. 3,8 млн – это число пленных по донесениям воинских частей, а 3,35 млн – соответствующие данные лагерной статистики. Получается, что 0,45 млн пленных в 1941 г. не довели живыми до лагерей (они погибли в промежуток времени от момента пленения до момента поступления в лагеря).