По немецким данным, в декабре 1942 г. партизанские отряды, дислоцировавшиеся в Хинельских лесах и оттуда выходившие на стык Сумской области и приграничных районов РСФСР, истребляли полицию и старост, а также «после тяжелых истязаний» (т. е. пыток) — членов их семей: «765 человек, в особенности старосты и полицейские, убиты или уведены (в том числе мобилизованы в отряды. — А. Г.). В этом отношении больше всего пострадал район Эсмани»[620].
Если в 1941–1942 гг. партизаны в основном расстреливали пленных полицейских, в ряде случаев все же проявляя к ним милосердие, разоружив отпуская восвояси, то с зимы 1942/43 г. в основном старались перетянуть на свою сторону. Это отметила сводка СД, описавшая ситуацию в Украине, и, очевидно южных областях БССР, входивших в РКУ: «В увеличивающихся объемах банды выступают сейчас также против членов семей участников охранных формирований. Только на протяжении одной недели около 120 человек, у которых родственники были участниками охранных формирований, были убиты или уведены. Этим предпринимается попытка принудить охранные формирования к оставлению их службы при немецких полицейских органах. Листовка с содержанием: “У всех, кто идет против славянских народов, кто помогает немецкому врагу, будет расстреляна семья” показывает централизованное руководство этими действиями»[621].
Очевидно, специалисты СД несколько ошиблись, принимая довольно-таки широкую инициативу «на местах» за указания за-фронтовых органов управления. УШПД и ЦШПД в целом выступали против расстрела семей полицаев, а инструкция по разложению коллаборационистских формирований предписывала через местное население широко распространять сведения «о хорошем обращении с перешедшими на сторону партизан»[622].
Но террористические меры в отношении «антисоветских элементов» не ушли в прошлое. Та же инструкция требовала «строгого» контроля: «В целях проверки честности подобных намерений требовать от групп, подразделений, соединений, намеревающихся перейти к партизанам, предварительного проведения операций по разгрому и истреблению местных немецких гарнизонов»[623]. Житель села Купи-ще Коростеньского района Житомирской области вспоминал, что зимой 1942/43 г. местные партизаны (вероятно, один из отрядов вновь созданного соединения под командованием С. Маликова), снабдив 12 местных полицейских взрывчаткой, дали им задание разрушить расположенный поблизости железнодорожный мост. Немцы тщательно охраняли объект, поэтому полицейские в течение двух дней не выполнили требование партизан — последние всех их разоружили и расстреляли[624].
На заседании политбюро ЦК КП(б)У 3 апреля 1943 г. Никита Хрущев заявлял о результатах террора: «Рейды [партизан] дают положительные результаты и в том смысле, что вселяют страх у неустойчивых элементов из украинцев и русских, проживающих на оккупированной территории, которые бы хотели пойти на сговор, но боятся расправы со стороны наших отрядов»[625]. Опасения были небезосновательными. В листовке сабуровцев к жителям Житомир-щины содержались прямые угрозы родственникам коллаборационистов: «Всех изменников Родины и их семьи ожидает смерть»[626]. Согласно сообщению главы 4-го управления НКГБ СССР Судоплатова в ЦШПД, 25 июля 1943 г. соединение Сабурова разгромило Давид-Городок (БССР): «Когда ночью отряд ворвался в местечко, немецкие солдаты и полиция вышли из местечка в казармы, захватив с собой оружие и боеприпасы. Все они остались невредимы. Тов. Сабуров отдал, якобы, приказ дома жителей местечка разграбить, а само местечко сжечь. Бойцы тотчас же бросились по квартирам и, разграбив их, местечко сожгли»[627]. Разгром Давид-Городка выделял из других акций сабуровцев лектор ЦК КП(б)У Дубина: «Операция преследовала, кроме разгрома гарнизона, — хозяйственные цели: обуться, одеться и пр. В свое время немцы в Давид-Городке ограбили и уничтожили все еврейское население, а городок заселили полицаями и прочим холуйским сбродом. Поэтому отношение здесь [к] “населению” имело специфический характер»[628]. Ковпак так описывал возвращение своего соединения из Карпатского рейда в августе-сентябре 1943 г.: «Вся Станиславская и Тернопольская область, часть Каменец-Подольской (сейчас Хмельницкой. — А. Г.) и Львовской областей исхожены партизанами, которые, проходя по селам, оставляли после себя следы, агитируя против сдачи хлеба, уничтожая и раздавая запасы, расстреливая ненавистных народу немецких служак»[629]. Истребление коллаборационистов оставалось одним из значимых заданий партизан до самого конца войны.
Периодически партизаны совершали убийства этнических немцев. Например, в районе скопления соединений УШПД в Полесской области БССР, в районе Мозыря 12 мая 1943 г. «женщина-фольксдойче и ее сын были жестоко убиты»[630]. Об ограблении и убийстве ковпа-ковцами крестьянина Йозефа Либерзбека 17 августа 1943 г. в Галиции сообщал бандеровский документ[631]. Начальник Каменец-Подольского штаба партизанского движения Сергей Олексенко писал, что «фольксдойче-колонисты полностью пошли на службу» к нацистам[632]. Но, поскольку в районах действий украинских партизан фольксдойче проживало сравнительно мало, то массового масштаба истребление этнических немцев не приняло.
Несколько слов стоит сказать и об отношении партизан к военнопленным из вооруженных сил Германии и ее сателлитов.
Убийства захваченных немецких солдат красноармейцами — самовольные или совершенные по приказу начальства — стали обыденным явлением на советско-германском фронте с первого дня войны[633]. Американский историк Джон Армстронг полагал, что это было вызвано неразберихой: «Несомненно, расстрелы и жестокое обращение с немецкими солдатами были вызваны отчасти стихийным стремлением отомстить, а отчасти отсутствием строгой дисциплины»[634]. В столь категоричном утверждении не учитывается суть советской системы.
Тезис современного германского исследователя Андреаса Хиль-гера также неоправданно упрощает ситуацию времен войны:
«Мы с полной уверенностью можем утверждать, что советское руководство не поощряло уничтожения немецких военнопленных…»[635]
Установки на выборочное убийство бывших врагов исходили с самого верха.
Например, 4 сентября 1941 г. во время переговоров со Сталиным командующий Резервным фронтом Георгий Жуков рассказал, что даже не пленный, а перебежчик сообщил ценные разведданные. Сталин ответил: «Вы в военнопленных не очень верьте, спросите его с пристрастием (эвфемизм пыток. — А. Г.), а потом расстреляйте»[636].
6 ноября 1941 г. в ходе знаменитого выступления на заседании московского городского совета Иосиф Сталин открыто заявил: «Отныне наша задача, задача народов СССР, задача бойцов, командиров и политработников нашей армии и нашего флота будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве ее оккупантов. Никакой пощады немецким оккупантам!»
На совещании с рядом партизанских командиров 30 августа 1942 г. эти установки «вождя» были повторены Пономаренко:
«Лучше всего их [немцев] использовать, как говорится, на том свете. Немцы должны дрожать от одного имени партизан… А [пленных] словаков и венгерцев тех, очевидно, следует использовать»[637].
Писатель Николай Шеремет, проведя четыре месяца в соединении А. Федорова, весной 1943 г. свидетельствовал, что партизаны действовали сообразно этим указаниям. Даже он рассматривал бывших врагов только как источник информации или потенциальных коллаборационистов: «В условиях партизанской борьбы нет возможности беречь пленных, вести уход за ними. Иногда ценного врага, которого бы на фронте сохранили и использовали, в партизанском отряде приходится расстрелять. Немцев партизаны до одного на месте уничтожают. Других национальностей часть убивают, а некоторых отпускают на волю, чтобы рассказал правду про партизан»[638]. В раз-веддонесении подпольщика АК о поведении ковпаковцев в Галиции летом 1943 г. речь идет об «избирательной пощаде»: «Немцев убивают. Установлено, однако, что девушек-немок отпускают, наказав им рассказать в Германии, что [партизаны] не борются с безоружными, так как они солдаты»[639]. УШПД безразлично относился к судьбе пленных немцев и их союзников. 15 августа 1943 г. Тимофей Строкач послал в Черниговское партизанское соединение им. Коцюбинского под командованием Николая Таранущенко радиограмму: «Вопрос с пленными решайте на месте, исходя из обстановки»[640]. До конца войны отношение партизан к немцам не изменилось. Иногда, если пленный был особенно значимым, его оставляли в живых, особенно если фронт был близок, а в остальных случаях уничтожали. В июне 1944 г. в бандеровском разведдонесении о соединении Шукаева у партизан отмечено то же поведение, о котором за год до этого писал Николай Шеремет: