Смутно помню трубки, аппарат искусственного дыхания — всё как в тумане. Гипс, какие–то штыри, торчащие из бёдер — картина жуткая, разум размыл детали, иначе просто сошла бы с ума. Я гладила его руку, плакала безмолвно, просила меня не оставлять. Если среди ночи приходили врачи, пряталась под койкой — страшно было жуть, чуть наклонись и увидишь сумасшедшую, сжимающуюся на корточках под кроватью больного.
Через месяц начал дышать самостоятельно — маленькая победа. Тогда со мной наконец–то поговорили, снизошли. Объяснили, что какой–то сложный перелом таза — ходить вряд ли будет, нижняя часть тела парализована. Слушала, кивала головой — плевать, лишь бы жил. Объяснили про реабилитацию, психологическую помощь, терапию — всё записывала, а потом читала в интернете. Искала лучших массажистов, клиники — цены ужасали. Поняла, что не потяну его лечение одна — пришлось начать работать в утроенном режиме. Ночью валилась с ног, но шла в больницу — чувствовала вину за то, что оставляю на целый день одного в холодной палате, обвешанного проводами, трубками.
Осознавала, что в таком режиме и мужики не выдерживают, но работала. Руки истёрла в кровь, отмывая от краски, зрение стало падать — долгие часы за компьютером — чертила проекты и продавала за копейки в интернете. К тому моменту, как его выпишут, надо обустроить всё дома — ванную и туалет, специальный матрас на кровати, купить инвалидную коляску — денег потрачено будет — страшно сказать. Покрасила стены — получила расчёт и бегом в специализированный магазин, а часть откладывала на счёт в банке — на терапевтов и массажистов.
Он молчал с того момента, как очнулся. Медсёстры говорили, что морщился от больничной еды — всё–таки избаловала. Стала уходить домой в четыре утра, два часа проводила за готовкой и относила в больницу. Начал есть лучше, в весе набрал немного. Ночью несколько часов сидела рядом, гладила по рукам — говорила, что всё будет хорошо. Он смотрел своими тёмными глазами и качал головой: «Уходи, зачем тебе калека».
Я не ушла. Не смогла. Я лучше себе ноги оторву и ему приделаю, но лишь бы живой, здоровый и со мной рядом.
Верила, что поставлю на ноги. Знала. Я же упёртая…
Всего и не опишешь вот так, затянется надолго. Не буду посвящать вас во все тонкости жизни с инвалидом — ни к чему. Ему было тяжело, и физически и морально. Представьте — ведь был здоровый, крепкий мужик, а тут ему утку подкладывают. Кормят с ложечки, обмывают влажным полотенцем или везут на коляске до ванной, там садят на специальный стул и моют из душа, как ребёнка.
Руслан терпел, сцепив зубы. Не сказал ни одного обидного, колкого слова. Через пару месяцев начал потихоньку разговаривать. «Как дела?», «Что на работе?». Рассказывала, делилась — стал улыбаться. Встретила пару знакомых — парней с его бригады, передала привет. Сказал, чтоб в гости не звала — не хочет. Я понимала, поэтому просто передавала приветы туда–сюда, но настойчиво отказывалась, если просили зайти, проведать.
Прошло полгода. Массаж давал результаты — начал потихоньку приподниматься на руках, до этого не хватало сил — мышцы совсем атрофировались. Я перетащила ему телевизор в спальню и купила дешёвенький подержанный ноутбук, чтобы не скучал целыми днями, пока я на работе.
Мама приезжала на выходные — помогала с уборкой. Подсказала, что и кому говорить, как свечи ставить, и я начала ходить по воскресеньям в церковь. Замаливала грехи, раскаивалась за неосторожно брошенные слова. У Николая Чудотворца просила за него, а у Девы Марии — сил и мудрости для себя. Помощи не просила никогда — понимала, что не заслужила.
У Руслана началось воспаление, оказалось, что штифты поставили неправильно. Нужна была срочная операция — таких денег не было. Сказали, если не сделать в ближайшее время — ампутация правой ноги до верхней части бедра. Я рыдала на плече у рентгенолога — страховка закончилась, бесплатно больше ничего не будет. Пенсия по инвалидности — крохи и Руслан от неё отказался, слишком гордый.
Тогда пришла в храм прямиком из больницы — тихо плакала перед иконой и впервые попросила для себя. Не сотворить чуда, а просто дать подсказку, какой–то знак.
Шла по городу, укутавшись в старое залатанное пальто. Увидела витрину парикмахерской и салона париков. Не думая, шагнула внутрь.
Вышла оттуда с короткой стрижкой, под мальчика. Попросила обрезать максимально — чтобы продать побольше. Волосы, хоть были и крашеные, но здоровые — заплатили много.
Руслан тогда впервые за всё это время заплакал. Я улыбнулась, сказала: «Отрастут, не зубы», а по его лицу катились слёзы, когда он перебирал короткий рваный «стильный» ёжик на моей голове. Мне тоже было обидно, больно — но я иного выхода не видела. Правда, ситуация была край — хоть на панель иди, или банк грабить — выхода нет.
Вытряхнула шкатулку с драгоценностями — сдала в ломбард. Мама тоже продала своё золото, и соседка — Марфа Васильевна, у неё было очень много и старинное. На операцию накопили быстро, ногу ему спасли.
Так и жили. Прошёл год, снова наступила осень. Больше дышать свежим воздухом на балконе он не мог — холодно. А спускать с пятого этажа без лифта коляску и его самой — невозможно. Я приглашала массажиста по выходным, он помогал бесплатно, и мы гуляли по парку. Я толкала коляску, а Руслан молчал, разглядывал идущих навстречу людей. Один раз я так устала от сочувствующих взглядов, что начала материть одну женщину — она сидела на соседней скамейке и пялилась — нагло, с жалостью, брезгливо. Не выдержала — подбежала к ней, орала на всю улицу. Руслан тогда подъехал, толкнул колесом в ногу и схватил за руку.
— Оставь, Божена. Не стоит.
Баба со скамейки испарилась, а я села на её место. Уткнулась лицом в его тощие колени, накрытые клетчатым пледом, и зарыдала. Руслан гладил по голове, а потом тихо сказал:
— Если бы не ты, я бы давно уже сдох. Им не понять — они думают, что счастливы. На двух ногах, относительно здоровые. Им не понять… — вздохнул, поднял моё зарёванное лицо, вытер слёзы шершавыми пальцами, — Они — бедные, убогие. Они, а не мы. Запомни это, запомни; и никогда больше не плачь из–за убогих — никогда. Поняла?
Я кивнула, и тогда он улыбнулся.
— Пошли домой, — сказал, дотронувшись кончиками пальцев до моих губ.
Меня как током прошибло. Ведь не касались друг друга долго, мучительно долго. Не до этого, да и не представлялось как — он же привык подминать под себя, а тут…
Домой добрались быстро. Сосед с первого этажа помог справиться — уложили на постель моего мужчину. Выпроводила за дверь, прислонилась к ней спиной — страшно.
Пошла на цыпочках в спальню, остановилась в проёме. Руслан глядел в потолок, перебирая руками тонкое одеяло. Бросил взгляд на меня, нахмурился.
— Что? — спросил с опаской.
Я подошла ближе, села на кровать. Погладила напряжённую ладонь, предплечье, провела по плечу. Под пальцами расползлись мурашки — у него.
— Енечка, не надо, — прошептал приглушённо, — Я же не могу…
— Тихо, — наклонилась, чтобы поцеловать, прикоснуться губами к его губам, — Люблю тебя, люблю безумно. Никогда не брошу, — шепнула в щёку, — Чтобы ни случилось, слышишь?
Кивнул, осторожно обнял одной рукой, потом второй. Обхватил некрепко — как мог.
Мы впервые занимались любовью. Во всех смыслах. Медленно, томно. Я ласкала его, вкладывая всё тепло в руки, ласкала губами. Он сжимал меня в объятиях — всё, что был в состоянии делать. По–прежнему горячий, твёрдый — мой. Насаживалась так глубоко, что кричала, как прежде; он вторил мне, нетвёрдо обхватив ладонями за талию.
— Люблю, — шептала, со слезами счастья на глазах, — Мой, только мой.
— Моя, — отвечал он негромко, — Моя, только моя.
24
Пепел лёгок и светел, я не заметил, как время прошло.
Чары силу теряют и превращают жемчуг в стекло
Сколько мы были вместе? Год, два? Уже и не помнила. Со временем стало легче.
Руслан креп, постепенно стал походить на себя прежнего. Руки стали сильными, плечи — шире; занимался усердно, подтягивался на турнике, отжимался от пола — физиотерапевт держал слабые ноги. Он стал чаще улыбаться, особенно когда смог резко поднимать окрепший торс и перехватывать мою руку по утрам, заваливая на себя.
Я стала изобретательной в постели. Смешно сказать, муж — калека, лежит на спине, а сексуальная жизнь по–прежнему была, и огого. Покупала разные наряды, дразнила его, играла с ним. В один вечер прикинусь горничной, пройдусь с пуховкой, чуть наклоняясь — открывая нижнее бельё с разрезом в пикантном месте. Рычал, царапал одеяло, зазывал к себе. В другой изображала из себя госпожу — дразнила, водила по грани, доводила до исступления, а потом кончали — громко, долго и вместе.
Когда окреп окончательно, держал меня за ягодицы и не отпускал, пока я не теряла сознание, хватая ртом воздух; один, а то и два раза. Гладил, трахал пальцами, если мылись в душе. Дёргал за бёдра на себя, заставлял выгнуть спину и упираться в стену — лизал до беспамятства, дочиста.
Я снова почувствовала себя живой, настоящей. Похорошела, появился румянец на щеках. Волосы отрастали, постепенно стала убирать их в маленький хвостик — мы оба радовались ему. Близость придавала сил, казалось — горы могу свернуть мизинцем. Мама полюбила Руслана за силу духа, и за любовь ко мне. От неё, кроме слов поддержки, не слышала больше ничего. Ни одного упрёка, жалости — только гордость и уважение.
Мы решили пожениться — спонтанно, зимой. Подали заявление, через месяц расписались в ЗАГСе — без банкетов и фуршетов, по–тихому. Никому не сказали, сделали это для себя. Но кольцо Руслан носить заставил — как же без этого.
В нашем доме стали появляться гости. Приходили его ребята, друзья — которых не видел больше года. Все завидовали ему, такую жену каждый захочет — преданная, верная, в беде не бросила. Каждый на себя примерял. Я улыбалась и говорила: «Убереги Бог!».