Алина сползла с него, села на «пол», и Макс с осторожностью поднялся. Тело слушалось так, будто и не было приступа.
– Даже если вышли бы, – сказала она грустно, – то как бы мы пробились к ним? Мы до сих пор не знаем, как пройти сквозь всех этих людей и чудовищ.
– Пройдем, – ответил он с уверенностью, которую не ощущал сам. – Еще несколько дней есть, я найду способ.
«Если только не свалюсь с приступом в самый неподходящий момент», – подумал он, морщась.
– А если вы по пути снова упадете с приступом? – повторила его мысли принцесса, с отчаянием глядя на него. Она была слегка чумазой: накануне опять не встретилось ни одного родника, и путники пили уже опостылевший папоротниковый сок.
– Тогда поверните меня набок и, богов ради, не пытайтесь больше разжимать зубы, это антинаучно и бесполезно, – Макс открыл сумку.
– Вы же понимаете, о чем я, – сказала она тихо. – Не делайте вид, что не понимаете. Если вы упадете во время боя? Или прямо перед лорхом?
– Лорх, безусловно, обрадуется, – пробурчал Тротт, доставая из сумки холстину. Расстелил ее на «полу» и выложил поверх собранные вчера по пути сладковатые сердцевинки папоротниковых побегов и мешочек с сухарями.
– Профессор, – грозно проговорила пятая Рудлог. Он нехотя поднял на нее глаза, встал. Принцесса сердито и часто моргала.
– Я не знаю, как вас утешить, – признался он тяжело. – Вы правы: я сейчас не самый надежный защитник. Имеете право бояться.
– Да при чем тут я, – крикнула она зло, вскакивая, и тут же спохватилась, огляделась, словно могла видеть сквозь ствол. Они помолчали, прислушиваясь – вокруг было тихо, только ветер, усиливаясь, гудел в расщелине ствола, и половинки дрожали метрах в полутора над их головами. – При чем тут я? – повторила она шепотом, сжимая кулаки. – Боги, неужели вы не понимаете, что я не хочу, не могу думать, что вы умрете? Вы, невозможный, упрямый, невыносимый человек.
Она еще что-то кричала ему шепотом, а Макс смотрел на нее – разозленную, раскрасневшуюся, с дрожащими губами, с опаской, надеждой, вызовом в глазах, и чувствовал, как накрывает его, и приказывал себе оставаться на месте. Потому что стоило позволить себе даже качнуться к ней – и он бы подхватил ее, и вжал бы в стенку ствола, и смял бы губы, и целовал до тех пор, пока она не забыла бы и про страх, и про возможную боль, и про долг, и хотела бы только его, а не его спасения и выживания.
«Маленькая девочка, – напомнил он себе. С каждым разом это давалось все труднее. – Принцесса. Дочь Михея».
– Вам всего-то нужно… ну вы же можете сделать это приятно, – в отчаянии шипела Алина. – Я ведь знаю… помню… мне было приятно, когда я не боялась. Да черт с ним, пусть оно будет неприятно. Лишь бы вы жили.
– Вы знаете слово «черт»? – сипло, с должной долей иронии поинтересовался инляндец, и все-таки сумел отвернуться, и отошел подальше, поднося ко рту флягу – чтобы хоть чем-то занять руки и промочить сухое горло.
Она не ответила. И молчала так долго, что он повернулся обратно. Принцесса смотрела на него с болью.
– Как вы можете высмеивать мой страх за вас? – сказала она устало. – Вы, человек, с которым мы столько пережили? Ближе которого у меня никогда никого не было?
Макс не посмел иронизировать и над этим.
– Простите, Алина, – ответил он тяжело, прикрепляя на пояс флягу.
– Мы с вами так похожи, – продолжила она печально и нежно. – Правда же? Оба невыносимые упрямцы.
Макс усмехнулся. Заставил себя подойти к ней, протянул руку – и пятая Рудлог неуверенно вложила в его ладонь свои пальцы, послушно приблизилась, позволила обнять и чуть отстранилась, чтобы видеть его.
– Простите, – повторил он, глядя на ее мягкие губы, внимательные грустные глаза и трепещущие от достающего сюда ветра вихры светлых волос. – У меня тоже не было никого… никогда так не было…
Она первой отвела взгляд. Вздохнула, прижимаясь щекой к его груди.
– Разве ради этого вы не хотите выжить? – спросила вдруг совсем по-взрослому, словно разом перемахнула лет через двадцать.
– Хочу, – проговорил он, чувствуя, как тепло, мягко, непривычно расслабленно становится на душе. – Но еще больше я хочу сберечь вас, Алина.
Она вскинулась и только хотела что-то сказать, как слух его уловил в шуме ветра изменения. И Макс закрыл ей рот ладонью и неслышно, почти одними губами предупредил:
– Тссс. Мы не одни. И ветер в их сторону. Могут учуять.
Алина с ужасом подняла голову, наконец-то заметив, как усилился ветер.
– Не успеем улететь? – прошептала она.
Макс покачал головой и замер, прислушиваясь.
Человеческие голоса и верещание инсектоидов стали слышны сквозь вой и свист ветра через несколько секунд. Алина испуганно прижималась к стенке ствола, почти не дыша, Макс, стоя посреди, смотрел в сторону, откуда приближались враги. И слушал.
Он потом подумает, что опять расслабился и позволил себе потерять бдительность. Не сейчас.
Верещание стало громче, один из инсектоидов взвизгнул поблизости.
– Если начнется, – проговорил Тротт едва слышно, – вы бросаете меня и улетаете. Поднимаетесь как можно выше, чтобы избежать стрел: раньяров я не слышу, но все равно смотрите по сторонам. А затем летите вперед, чтобы восходящее солнце оставалось слева. Вам нужен такой же папоротник, как тот, в котором мы прятались от охонгов перед землями дар-тени. Помните? Винтовой, с запахом лаврового листа и алоэ – я видел такой шагах в двустах отсюда, когда осматривал вечером окрестности. Спрячетесь в нем.
Она не стала спорить, лишь задышала тяжело и кивнула.
Визг раздавался теперь, казалось, со всех сторон, как и окрики наемников. Ветер доносил лишь обрывки, но Макс успел разобрать некоторые фразы:
– Падаль учуяли, что ли?
– Или самка тут пробегала?
– Да иди ты смирно, тварь.
Глаза Алины были огромными, сама она казалась бледной как полотно. Он слушал, поворачиваясь на пятках вслед за проходящими мимо, ветер усиливался, охонги начинали беситься…
– Да что с ними? Ведут себя так, будто… – услышал он, выругался, призывая Дезеиды, и тут тонкий ствол с нескольких сторон взрезали острые лапы-лезвия. Алинка взвизгнула, отскочила к Тротту.
– Прочь, – рявкнул он, и она взмыла вверх, мгновенно скрывшись из виду. И он в следующее мгновение ударил крыльями по воздуху и вылетел из расщелины ствола.
В глаза било солнце, от ураганного ветра на миг загудело в голове. Макс повернулся, накрывая себя щитом, мазнул взглядом по противникам – не меньше двух десятков охонгов с всадниками, которые пришли в себя и с руганью щелкали арбалетами, заряжая их, – и по Алине, которая мгновенно поднялась очень высоко, и теперь ее крылатая фигурка скрывалась далеко над деревьями. За ней тем не менее рвануло пятеро нейров, и Макс понесся следом – чтобы остановить их, чтобы не оставлять ее в опасности.
Лес разогревался утренним солнцем. В лицо бил ветер, по щиту стучали стрелы, визжали охонги, понукаемые наемниками, но Тротт не оглядывался. Он обрушился за спину последнего из преследователей – свернул ему шею, сбросил с охонга. Сжав инсектоида коленями, нащупал вырост, которым им управляли, и заставил его повернуть и помчаться навстречу своим же, тоже бросившимся в погоню. А сам встал на хитиновую спину, поймал порыв ветра и прыгнул назад, чтобы догнать уже следующего нейра.
Тот увидел его, увидел, что случилось с соратником, засвистел, привлекая внимание тех, кто несся впереди, и начал петлять. Молодой, с заплетенными по традиции дальней провинции волосами, он управлял охонгом так, будто родился на его спине – виртуозно уходя от бросков Макса.
Просвистел нож – если б не щит, лежать бы инляндцу сейчас с лезвием в груди. Второй, третий… нейр метал их одной рукой, легко приноровившись к порывам ветра, пригибаясь к сочленениям холки охонга, выигрывая гонку, и Макс даже на мгновение почувствовал сожаление, когда противник ошибся, и удалось предугадать следующий прыжок инсектоида.
Молодой боец не упал, даже когда призрачный клинок пронзил его сердце. Его охонг так и мчался вперед, хотя хозяин был уже мертв.
Следующие трое уже ожидали Тротта – повернули навстречу: двое начали обходить Макса со сторон, раскручивая сети с утяжелителями, а третий, держась позади, с невероятной скоростью перезаряжал арбалет и бил по крылатому врагу тяжелыми болтами. Со спины тоже с сухим треском сыпались толчки – болезненные, но еще терпимые.
Щит таял с каждым ударом, и если бы не недавняя подпитка от Алины, инляндцу бы уже пришлось туго. Чувствовалось, что с телом не все в порядке – словно слабость затаилась за углом, напоминая о себе тяжелым дыханием, стеснением в сердце и черными мушками в глазах. Он налетел на одного из всадников с сетью, ударил его крыльями, заставив потерять ориентир, наотмашь полоснул клинком – и тут же развернулся, сплевывая попавшую в рот чужую кровь и разрубая летящую в него сеть.
До основной группы наемников оставалось шагов сто, когда он сбросил с охонга второго преследователя, косым ударом перерезав ему шею, – и, догнав дрогнувшего и попытавшегося спастись бегством стрелка, снес ему голову.
Макс опустился на землю рядом с упавшим арбалетчиком. Склонился над ним – голова закружилась, и он пошатнулся, переживая кратковременную слепоту. Подобрал арбалет, вытащил горсть болтов…
– Отец, – процедил он сквозь зубы, – только бы не упасть сейчас.
Для устойчивости широко расставив ноги, Макс принялся методично расстреливать надвигающихся врагов. Сколько успеет. Выдержать бы, увести от принцессы…
Вжиих, – и крайний охонг унесся вправо, волоча за собой убитого наемника.
Ветер мешал, ветер сбивал.
Еще один выстрел – и ближайший преследователь заорал, держась за живот и кренясь вбок.
Несколько болтов ушли в сторону.
Щелк, – и следующий беззвучно опрокинул еще одного нейра, ударив ему в глазницу.
Инляндец успел расстрелять всего четырех, когда первый из оставшихся почти снес его – и Макс тяжело поднялся в воздух, успев кончиком клинка достать наемника – не убить, вспороть руку, – и, опустившись за проскочившими под ним врагами, полетел в обратную сторону, к ночному убежищу, нарочито замедляясь и держась за окрашенный чужой кровью бок.