– Кто была та девушка, что носила мое платье?
– Не знаю, – пожал плечами Ги. – Ее привел Фуль-Фуль, я заплатил ей за представление… Какая разница? Одушка, забудь. Там ты была. Ничего не знаю, ты – и все.
– Понятно.
Ее кислое лицо и поджатые губы вывели Ги из себя. Он поднялся на ноги и проковылял к выходу. Балаганщики смолкали. Ги вытянул руку в сторону принцессы.
– Давайте, Ваше Величество, дело за малым.
Король настойчиво тянулся к Оде, так приказывая следовать за ним. Пнул ползающего в ногах человека с деревянной ногой.
– Повеселитесь тут без нас! А этих, – он ткнул в сторону выхода, – потом спровадьте по домам. Нечего им тут ошиваться. Увидели – и пусть катятся судачить! Ваше Величество, королева.
Ода шла за ним в немой тревоге, от которой расковыряла свои пальцы в кровь, и та струйкой сочилась из-под ногтя, добавляя новых красок ее измученному платью. Все звенья ее выкованного плана, по которым она надеялась добраться до цели, порвались. Ни Паветта рядом, ни матушки. Ужасные вещи происходили быстрее, чем она успевала соображать. Дверь королевской опочивальни захлопнулась.
– Почему вы решили справить свадьбу сегодня? – пыталась заговорить короля Ода.
– Я так захотел.
– Где все рыцари? Их не было среди гостей?
– А ты, моя скромница, уж знаешь всех рыцарей королевства? – скабрезно пошутил Ги.
Но Ода не сдавалась и оттягивала страшное.
– Где моя мать?
– Я обещал ее, – неохотно бросил король.
– Обещали?!
– За день отсрочки, – послышался глухой голос Йоммы.
– Помолчи, скотина! – накинулся на него Ги и зашарил глазами по опочивальне в поисках орудия, которым мог наказать брата.
– Годелев потребовал вашей выдачи…
– Он здесь? – вскинулась Ода.
Мешок обезличивал Йомму, но тот тянул шею к сестре – видимо, различал ее силуэт сквозь грубую ткань. А Ги топтался вокруг кровати, спотыкаясь о свои же ноги – это Йомма его задерживал.
– Он ждал ответа две недели, но бы…
– Да смолкни! – крикнул Ги и, неуклюже подхватив пустой ночной горшок, ударил им по колпаку Йоммы.
Следом за тонким звоном послышался сдавленный стон несчастного принца, и мешковину пропитали капли бурой крови.
– Йомма! – позвала Ода и бросилась к брату, чтобы стащить с него проклятый колпак и мешок.
Даже в полумраке комнаты Йомма щурился и моргал. Среди множества ранок и шрамов на его лбу и висках полученная только что кровила. Ода гладила голову Йоммы, его тонкие, как пух, волосы с пролысинами и стирала манжетой струйку крови.
– Мне жаль, Ода, мне так жаль, – извинялся он.
Непослушные руки тела ГиЙоммы не разбирали, приказам какой головы им подчиняться. Старший брат явно подавлял младшего, но Йомма боролся, Ода видела, как он боролся за нее.
– Остановись! Ты знаешь, что неправильно поступаешь! – Йомма по добросердечности пытался урезонить Ги мирно.
– Пусть я неправ, но я в своем праве! – Ги повторял наследную фразу, которая понравилась ему еще в детстве, когда он впервые услышал ее от отца, и которую теперь заполучил вместе с прочими богатствами.
– Какой же грех ты задумал, брат! Не смей! Я все терпел, я всему потакал, но не трогай ее! – вопил он прямо в соседнее ухо. – Нет большего греха, чем принудить и обидеть даму! Что ты творишь?! Ты должен теперь молить сестру, чтобы она за тебя вступилась перед Дамой. Я послан ею с тобой в одно тело, чтобы не допустить!..
В их странной битве Ги пытался не то придушить, не то свернуть челюсть Йомме, но откуда‑то в том взялись силы. Когда пальцы Ги просунулись ему в рот, Йомма прикусил их. Ги завыл от боли. Ода побоялась, что сейчас к ним ворвется не стража, а балаганщики, собравшиеся у двери: она слышала их голоса и поспешила запереться и подтащить сундук к порогу. Принцесса поняла, что все люди в здравом уме оставили двор и примкнули к Годелеву, почти осадившему столицу. Но теперь она одна с теми обозленными душами, которые ни с чем и ни с кем не посчитаются. Она тоже искала в опочивальне то, что послужило бы ей щитом или на крайний случай оружием, но поняла, что всю утварь и украшения разворовали. Ги и Йомма в своем противостоянии топтались на месте, но Ода знала, что Ги победит, – ему всегда подчиняется бóльшая часть их неделимого тела. Он лупил ночным горшком наотмашь по голове Йоммы, и тот терял сознание. Его голова то безвольно падала на грудь, то скатывалась на горб оттого, что ноги их подкашивались. Их бой выглядел так же неестественно и страшно. Ода передвигалась по стенке, чтобы не попасть под шальную руку Ги, размахивающего горшком. Но когда король озверел и колотил уже обмякшего Йомму, Ода не выдержала и повисла на локте Ги.
– Ты убьешь его!
– Давно пора, – огрызнулся Ги и попытался скинуть Оду с себя. – Что он, что Горм – бесполезные придатки!
– Остановись!
Ги выпустил горшок, но только для того, чтобы схватить Оду за волосы. Он потащил ее к кровати и ударил лбом о резной столб. У принцессы потемнело в глазах. Придя в себя, она поняла, что не справляется с Ги – он давил на нее, слишком тяжелый, чтобы его отпихнуть. Голова Йоммы болталась из стороны в сторону рядом с ее плечом. Тогда Ода попыталась привести его в чувство: трясла, звала, но, отчаявшись, дала ему пощечину, которая и привела младшего брата в чувство. Усилием своей воли Йомма отбросил их с Ги назад, и они упали на четвереньки. Видя, что Ги в бешенстве и усмирить его никто не сможет, Йомма нашарил своей рукой колпак – ту самую стальную корону, что так долго истязала его голову. Йомма замахнулся ей и вонзил острые зубцы в тело, ровно в то место, где могла бы пролечь граница между ними, если бы их можно было разделить. Из раны брызнула кровь – ее было так много, она почти фонтанировала, выталкиваемая сердцебиением. Ги запаниковал, принялся обвинять Йомму и вынимать зубья колпака. Йомма отчаянно смотрел на сестру. Ода скомкала простыни и упала к ним на пол. Четыре руки зажимали рану простынями, которые стремительно окрашивались красным.
– Я умру, я умру, – причитал Ги. – Все из-за тебя! Я умру…
Ода и Йомма не разобрали, кого из них обвинял король. Но все трое понимали – он прав в том, что рана смертельна.
– Я за лекарем, – решилась Ода и поднялась на ноги.
Но Йомма повис у нее на подоле и взмолился:
– Не ходи ради нас! Там его свора, ты себя погубишь!
Принцесса боялась, но нежно и осторожно отцепила три пальца брата от платья.
– Я вернусь. Держи вот тут. Я вернусь.
Она отодвинула сундук и, набрав полную грудь воздуха и решимости, распахнула дверь. За ней не оказалось никого. Ода шла, то опираясь на стены, то отталкиваясь от них, потому что ее шатало, и звала на помощь, но коридоры были пусты. Эхо улетало в их даль и возвращалось гонцом, сообщавшим, что подмоги ждать неоткуда. Ода вслушалась: откуда‑то снизу доносились громкие звуки, гомон и крики. Наверняка балаганщики упились, спускаться к ним совсем не хотелось – так страшно, что поджилки трясутся. Но Ода пошла на голоса. Наконец она разглядела людей – одоспешенных и вооруженных. Они шли ей навстречу из другого конца коридора, и, не найдя среди их котт и щитов геральдики эскалотских знаменосцев, Ода в ужасе развернулась и побежала в обратную сторону. Натыкаясь на солдат, принцесса тотчас же бежала прочь, но столкновения происходили все чаще. Ода поняла, что весь дворец заняла чужая армия, и не нашла лучшего решения, чем бежать на кухни, где она надеялась в лифте для спуска корзин с едой добраться до подсобок и, пройдя через них, улизнуть к конюшням. Но новые встречи мгновенно изменяли ее маршрут, и Ода петляла по замку, пока не оказалась у единственной лестницы, ведущей вниз. На свой страх Ода спустилась. В узких темных пролетах видеть дальше нескольких шагов не получалось. На площадке она натолкнулась на отряд солдат, но убежать не успела – следом за ней спустились еще пятеро. Ода забилась в угол и выставила безоружные руки, но общее замешательство прервал мужской голос. Солдат жестом приказал всем не двигаться и потянулся латной рукавицей к Оде. Он, прочистив горло, обратился к ней, стараясь говорить тише:
– Мадам, все в порядке. Мы вас не тронем. Мы пришли сюда бескровно и вам не причиним вреда.
Ода тряслась и все еще отгораживалась от них ладонями.
– Мадам, я – сэр Дега, я вам даю слово, что вы в безопасности. Как вас зовут? К кому вас сопроводить?
Ее била крупная дрожь, такая, что не только зубы стучали, но даже лопатки бились о холодную стену, к которой она жалась.
– Мадам, у вас кровь. Вам нужен лекарь? – пытался воззвать к ней рыцарь.
Его вопрос напомнил Оде, почему она спустилась из королевских покоев.
– Моему брату, – тяжело дыша, ответила она. – Лекарь нужен моему брату, он умирает.
– Кто ваш брат? Отведите нас к нему. Мадам, назовите ваше имя?
Ода медленно опустила руки, затем обхватила себя, чтобы унять дрожь и скрыться от взглядов пары десятков вооруженных мужчин, а потом тихо заскулила и припала к стенке. Рыцарь выжидающе смотрел на нее. Никто к ней не подходил ближе, чем в момент их встречи, поэтому Ода медленно успокаивалась.
– Принцесса Ода, – едва слышно представилась она.
Рыцарь сохранял почтительную дистанцию, но наклонился к ней и попросил:
– Не расслышал, мадам. Как вас зовут?
– Я – принцесса Ода! – во всеуслышание заявила она.
Раздался глухой жестяной лязг доспехов – солдаты вокруг опускались на одно колено и склонялись. Сэр Дега обратился к ней, глядя снизу вверх:
– Ваше Высочество, позвольте вас сопроводить к вашему жениху. Его Величество приехал сюда за вами.
Когда она встретилась с Годелевом, уже светало и предрассветное небо освещало сумрачные своды дворца. Свечи еще не погасили, повсюду толпилось так много людей, что свет становился очевидной необходимостью. После всех сказанных Годелевом слов и не менее красноречивых взглядов Ода выдохнула. Она вдруг поняла, что больше не ненавидит свое платье, пусть за эту ночь и пережившее столько событий, отразившихся на его облике. Пусть оно больше не было чистым и светлым и уже не было только ее платьем, Ода больше его не презирала. И все же, стоило королю потянуться губами к ее руке, принцесса извинилась за грязные рукава. А когда Годелев сказал: «Правда? Я даже не заметил» – и смущенно улыбнулся, Ода поняла, что всегда, всю ее жизнь дело было вовсе не в ее одеждах.