ты ландышей. Илия благодарил, жал руки и выражал свою радость от их чудесного спасения. Первой, самой маленькой, Клавдии он сделал комплимент о прелестных бантах на голове, отчего та зарделась и смущенно отвернулась. Репортеры пыхали вспышками и щелкали камерами. Вскоре дождь начал крапать, Илия ускорился, насколько мог, чтобы не смутить девушек суетой и невниманием. К ним подоспели шоферы, чтобы укрыть королевских особ от дождя. Но Илия приказал держать зонт над младшими девушками, а Ренара пригласила под свой еще троих. Наконец Илия добрался до самой старшей и протянул руку. Бона чинно поклонилась, ответила весьма крепким рукопожатием и протянула ему ландыши. Илия добавил их к прочей охапке и замер, разглядывая Бону Сиггскьяти. Она смотрелась ярче, чем на фотографии. Совсем иной. Среднего роста, с красивой осанкой, округлыми пышными формами и рельефными руками атлета. Волосы оказались гораздо светлее, чем на фото, почти белые, как иней, золотившийся в лучах солнца. Она заплела их в две тонкие длинные косы. На плоском лице больше всего выделялись такие же белесые брови и ресницы, длинный и острый нос. Но самым броским оказался ее румянец на пухлых щеках и губах, настолько алый, будто кожа ее была обветренна, будто художник провел кистью с пунцовыми красками по чистому холсту. Бона глубоко дышала, ее грудь вздымалась и опускалась так заметно, что Илия старался перевести взгляд выше. Он почти слышал, как колотится ее сердце. Все сущее в Боне выражало собой жизнь. Илия поверить не мог, что смерть могла посягнуть на ее безупречную молодость, на нее, такую крепкую и с виду сильную, что ошибись магнат в расчетах еще больше, и сердце Боны не стучало бы громче вспышек камер и дождя, а румянец погас бы навсегда в беспроглядной мгле третьего отсека «Бриды». Пока он стоял перед девушкой в смешанных чувствах, забыв дежурные слова, в небе пророкотал гром. Дождь не сдержался и пролился на площадь. Вокруг заверещали люди и поторопились разбежаться по домам. Илия не сразу заметил, как Ренара толкает его в спину, приговаривая, чтобы все проследовали в гостиницу. Они всем скопом почти вбежали в двери, и только охрана поторопилась загородить проход, не впуская никого, кроме королевской делегации и спасенных девушек.
– Я могу пройти? Я постоялец. – Внутрь пытался прорваться человек с фотокамерой, которую он старательно прятал за пазуху: не то от дождя, не то от охранников.
– Простите, сэр, не положено. Сегодня все постояльцы должны были выселиться до полудня.
– Но я забыл вещи в номере!
– Назовите номер, вам их вынесут.
Не улучив возможности юркнуть в тесный вестибюль, репортер выругался и ушел в другом направлении. Илия снова смотрел на Бону. Они оба намокли.
– Кажется, дамам нужно переодеться, – вмешалась Ренара, заметив, что Илия не торопится закончить официальную часть их неловкого визита.
– Да, конечно, – суетливо согласился он и выбрался из столпотворения девушек вокруг. – Был рад со всеми вами познакомиться, леди. С удовольствием еще пообщаюсь за ужином. Доброго дня!
В номере, небольшом, но очевидно лучшем в здешней гостинице и всей округе, Илия и сам смог стянуть мокрые вещи и пока что ходил в полосатом теплом халате. Ренара же переоделась и намотала тюрбан на слегка влажные волосы.
– Как тебе Бона? – без церемоний спросила она.
Илия пожал плечами и бросил проходное:
– Лучше, чем на фото.
– Я заметила, – с улыбкой подтвердила Ренара. – Такая красивая!
– Да, хорошенькая, – подтвердил Илия и кашлянул в кулак, смущенный тем, что сестра его подводила к разговору о браке, хотя он и словом лично с девушкой не обмолвился.
– Мы говорили с Тристаном перед отъездом. Он все мялся и не знал, как написать Джорне. Ее совет в деле о «Бриде» нам очень пригодился. Я решила его проблему и написала сама. Бедняга аж выдохнул! У них сейчас и так дел полный колпак. Правильно, что ты оставил пальеров в столице.
В комнате было натоплено, Илия наблюдал, как вьется пар от его ботинок, выставленных у камина. Ренара носилась и разбирала немногочисленные вещи из багажа. Как на всяком побережье, воздух здесь пах соленой влагой. А ветер и подошвы обуви принесли на застиранный ковер крошево прибрежной гальки. Отыскав в чемодане флакон, Ренара сбрызнула духами воздух вокруг и отряхнула ладонью чулки на пятках. Ее дорожные туфли с закрученными короткими носами тоже сушились подле очага.
– И впредь придется, если вы с Оркелузом не научитесь себя вести, – решил перевести тему Илия, чтобы и его сестра почувствовала себя смущенной.
– Мне очень жаль, что это доставляет тебе неудобство. Если скажешь, я прекращу, – холодно отозвалась она.
– Я не это имел в виду. Совет поставлен перед фактом твоего титулования наследной принцессой. Да, мера временная, как и многие меры сейчас. Но за тобой теперь глаз да глаз будет. – Илия говорил и вертелся в поисках того, чем бы занять глаза и руки, какой‑нибудь газеты или брошюры.
– Матушка тебе доложила? – спросила Ренара, глядя на Илию в отражении зеркала, пока приводила свое лицо в порядок и снимала серьги.
– Нет, Сара, – не скрывая улыбки, ответил Илия.
– Ох, эта ваша горничная не по протоколу любопытная, – ворчала она. – С тех пор, как ты пригласил домашнюю прислугу во дворец, она стала какой‑то заправской экономкой.
– Она всегда ею и была. Только впредь дом Гавелов точно будет пустовать – в него некому возвращаться, мы останемся во дворце. Мать точно не съедет, она одна с ума сойдет. Вот она и перевела домашних…
– Но не затем же, чтобы они шпионили.
– Сара не шпионила, – хмуро ответил Илия. – Ей можно доверять – я у нее на руках рос. Просто слуги, которые дважды вас заставали, нашептали Саре. Не волнуйся, она и тех отчитала. Но на второй раз она все же побоялась слухов и пошла к королеве, а маменька решила, что журить тебя, когда вы, наконец, стали семьей, не хочет.
– Поэтому делегировала миссию тебе, но ты не отчитываешь, а нудишь, – парировала Ренара. – И я не знала, что она так ко мне прониклась.
– И ты к ней, – уже нежнее сказал Илия. – Теперь называешь ее матушкой.
– Так ты против того, что происходит с Оркелузом? – напрямую спросила Ренара, повернувшись к брату лицом.
Илия так и не нашел газеты, потому был вынужден сцепить пальцы и встретиться с ней глазами.
– Нет. Но я не до конца понимаю, что происходит. Мне как‑то не по статусу и не по душе собирать сплетни. Сама мне и скажи.
Ренара молчала и мялась, перетаптываясь и поджимая пальцы ног. Поэтому Илия спросил без уверток:
– Что ты вообще планируешь? Как видишь свою жизнь? Ко мне уже совались по поводу твоей руки, да и про сердце спрашивали… У нас небольшая семья, и каждый брачный союз – ценен. Ты могла бы сделать хорошую партию, была бы воля. Не смотри на меня так, я никогда не заставлю. Сама решай. Но с Оркелузом у вас никогда не получится семьи.
Илия осекся, потому что Ренара выглядела совсем растерянной – не плакала, но нижняя губа у нее подрагивала. Наконец, она призналась:
– Я в него влюблена, и ничего не хочу с этим делать. Только ему не говори.
– Не скажу.
– Просто с ним так спокойно, – выговаривалась Ренара, теребя конец шелкового пояса. – Не лезет с расспросами о прошлом. – Она всплеснула руками так эмоционально, что ладони хлопнули по бокам. – Не расспрашивает, что было в Трините, хоть видит, как на мне отразились его порядки. Просто все переводит в шутку. Ты предупреждаешь о глазастой прислуге, а я до сих пор живу с навязчивым чувством, что феи за мной следят. Иногда я стыжусь мыслей. – Ренара растопырила пальцы у лица, изображая ими взрыв, и плюхнулась на край софы. – Осекаюсь и повторяю про себя «нельзя так думать» десятки раз, чтобы перебить постыдную фантазию. Тебе нет нужды блюсти мою нравственность. Оркелуз все замечает, принимает как есть, но не задает тупых вопросов, на которые сейчас не хочется отвечать. Он предложил мне службу тогда, я отказала, и он не пытался снова заговорить о будущем. Оркелуз сам знает, в каком мы положении. Ты, матушка, фрейлины, журналисты – все на свете пытаются дознаться, что я планирую делать со своей жизнью дальше. А я не знаю, я только начала ею жить. Оркелуз, даже если ему не все равно, не подает вида, чтобы меня не тяготить необходимостью решать. Всем кажется, будто он толстокожий, а выходит – самый тактичный человек, которого я встречала.
– Неожиданная для него характеристика, – сквозь меланхоличную улыбку проговорил Илия. – Мне думается, дело в том, что он тебя понимает. Всем досталось, а пальерам подавно. У него было казарменное детство и окопная юность, теперь ему довелось пожить без кучи потных парней вокруг, которые по ночам храпят так, что мыслей не слышно. Уверен, он и сам не горит желанием что‑либо планировать. Мне бы тоже не приспичило сейчас жениться, но у нас молодая династия, которой нужно окрепнуть.
– Ты уже забыл, как ухаживать за женщиной. Превращаешься в сухаря, – поддразнила его Ренара.
– Чего это? – возмутился Илия и перекинул ногу на ногу, прикрыв краем халата торчащее колено.
– Стоял с раскрытым ртом перед Боной Сиггскьяти. Надеюсь, твой глупый вид запечатлели на камеру. Если возьмешь ее в жены, этот снимок станет культурным достоянием!
– О, ну простите, леди-сестра, что я по приезде из Дроттфорда занялся государственными делами, а не зажимал девиц по альковам, – поддел Илия.
– Ничья, братец-король. Но ты, конечно, хам.
– Растерял остатки воспитания и забыл, какие у дам запросы, – объяснил он и, поерзав, привстал.
Он сидел на свежем номере «Дивного мира» все это время и теперь, наконец, мог им отгородиться от сестринских нравоучений.
– У Оркелуза есть мерзкая фразочка по схожему поводу, – покривилась Ренара, вспоминая. – «Все, что было на войне, остается на войне».
– Действительно так, – раздалось за газетой. – Но мне придется наверстать кавалерские навыки в ускоренном темпе. По возвращении я уже должен знать ответ.
– Ты собрался делать ей предложение здесь?! – поразилась Ренара и, ухватившись за край газеты, опустила ее.