ть себя, но не Трините, и те из фей, чьи ремесла и устремления смогут пригодиться Илии I, отправятся в Эскалот. Но есть условие.
– Не сомневался. – Тристан отхлебнул чай и ощутил вопреки его температуре прохладную свежесть заварки, осевшую мятным послевкусием на языке.
– Лига агнологов должна покинуть Эскалот.
– Легко, – пожал плечами Тристан. – Они уже это сделали.
– Только перенесли лаборатории, но все еще промышляют то тут, то там. В Эскалоте не должно остаться ни одного агнолога.
Покривив лицо, Тристан отметил:
– Кхм, мадам, это станет конфликтным заявлением.
– Вы уже по уши увязли во всех конфликтах, в которых могли.
– Великая война окончена, – по слогам напомнил Тристан.
Но на Джорну его увещевания не произвели никакого впечатления.
– И тем не менее я вижу по соседству нескольких пробудившихся Спящих героев, – парировала она.
– У Илии и Кургана нет взаимных притязаний. Они смогли договориться.
Старшая леди откинулась на спинку резного кресла и со скепсисом оглядела шатер, будто смотрела сквозь ткань и пространство – на многие земли дальше.
– Кто таков герой? – с учительской интонацией спросила его Джорна.
– Великий человек, который совершил много достойных дел, – ответил Тристан, тщательно выуживая слова, чтобы случайно не произнести то, что даст фее повод тянуть за нити.
Но хрипловатый смех Джорны перечеркнул все его ораторские старания.
– Ох, и правда что ли? Скажи еще, что Норманн II – герой?
Тристан только миг дал себе на раздумья, а потом сдался ее риторике.
– Нет, Норманн II – не герой, мадам.
– Вернемся к вопросу.
Тристан поджал губы от бессилия. Джорна – провидица, и если она втягивает его в разговор о войне, то стоит менять курс тяжелой промышленности уже сейчас. Рыцарь податливо ответил:
– Героем, мадам, называют того человека, который совершил военный подвиг.
– И что ему делать в мирной жизни?
– Жить, – просто бросил ей Тристан, уже разложив в руках воображаемый карточный веер из агиток.
Они весь Эскалот и сами себя пичкали ими многие годы, как пилюлями от «эха окопов», убеждали, что можно оставаться героем без войны.
– И как у тебя получается? – прямо спросила Джорна.
– Весьма паршиво, мадам, – честно ответил Тристан.
Она не улыбнулась его ироничному признанию.
– Но это не из-за отсутствия войны в моей жизни, – внезапно для себя добавил Тристан. – Вообще не по этой причине.
Тогда Джорна посмотрела на него в упор. Она, поколебавшись, скрестила пальцы и изрекла:
– Когда Рошан принес Ронсенваль, с ним пришла твоя кукла. Моя внучка была уже мертва, когда я вышла навстречу. И оба твоих рыцаря, которых ты оживил, молчали. Этого твоего звали… – Ее крутящийся вокруг воображаемой оси палец вытягивал из памяти образы.
– Ситцевый рыцарь, – подсказал Тристан.
– Да. Он служил тебе, а Рошан – моей Ронсенваль, – продолжала Джорна. – Я выпытывала у истукана, как это случилось, как умерла моя девочка. – Старческий голос едва слышно дрогнул. – Он молчал. И тогда твой, – она ткнула пальцем в Тристана, – заговорил. Сказал так: «Я взял с сэра Рошана слово рыцаря, что тот отныне примет обет молчания. Так и я сам ничего не скажу». Ничего, говорит, не скажу, чтобы господин мой никогда не услышал.
Ком старой пыли, поднявшийся из прошлого, забил гортань Тристана. Дышать стало так тяжело, что закружилась голова. Но Джорна не унималась:
– Это как же так умирала моя Ронсенваль, – она затряслась мелкой дрожью, почти незаметной в вихрях тканей и трав, но слез, собранных на ресницах, не уронила, – что кукла и истукан условились навеки смолкнуть, только бы не описывать ее смерть мне и тебе?!
Ее бродячий указательный палец тыкал то в грудь Тристана, то в ее собственную.
– Он поэтому ушел, – обессиленно прошептал Тристан. – Верный друг. Поэтому.
Осознав себя в шатре с Тристаном, Джорна по-новому осмотрелась и моргнула несколько раз, чтобы поволока их общего горя слетела.
– Как ты думаешь, почему Великий кесарь в самом начале напал именно на Пальер-де-Клев? – уже тверже спросила она.
Потому что такая пощечина Эскалоту стала самой болезненной. Обличить их аристократию в самоуверенности и хрупкости посреди буйства современного мира. Показать, как беспомощны рыцари в блестящих латах под бомбами, которые роняет на них небо.
– Мы не были готовы, в тот день в Пальере был весь Орден, высшее командование с семьями, первые люди государства, – произнес Тристан так, словно подобная стратегическая оплошность осталась его личной виной.
– Вполне логично для любого, кто ничего не знает о феях… – Какая юркая и жалящая фраза выползла из уст Джорны…
Она прокралась в сердце Тристана. Взгляд его остекленел. Змейка скручивалась, и каждое новое кольцо добавляло спазм боли: агнологи, в ту пору осевшие в Кнуде, агнологи, изучающие Пророчество и фей, агнологи, последними подопытными которых значились Оливье и Розина Труверы, агнологи, которые не сомневались, что Спящих королей пробуждает Тристан.
– Когда феи будут готовы прибыть ко двору? – Змейка скользнула куда‑то в нутро Тристана и навсегда осталась с ним, а он уже понял, как с ней ужиться.
– Я отправлю их на исходе лета, – пообещала Джорна.
Они распрощались на разрешенной, но такой тягостной и трагической ноте, что ностальгия повисла на Тристане бременем грузного доспеха, в каком он в день смерти Ронсенваль возвращался из холмов в Пальер-де-Клев. И ныне он шел тем же путем, такой взрослый и уставший, что не отыскалось для него смысла в прошедших годах. Его сердце все так же разбито, его замок по-прежнему разрушен. Пальеры, в том числе новобранцы, прибыли в де Клев, который у западной стены уже оброс строительными лесами. У Ордена зародилась надежда, и знамена теперь снова гласили правду: «На смену друг другу». Не лгать – бесспорный рыцарский завет, неудобный для министра иностранных дел. Тристан бы забросил все свои должности, как камешки в Ворклое озеро, оставив только одну – магистра Ордена, чтобы остаться в родном замке и в выходные приходить в холмы к кусту ежевики с медом и галетами. Не самая лучшая перспектива, которую ему подбрасывала жизнь, однако лучшая уже упала, им же не пойманная, и разбилась вдребезги. Но верность погонит его метлой со двора Пальер-де-Клев и выметет прямиком в столицу. А до того как срок подойдет, Тристан поспит на старых запылившихся матрасах, на которых засыпать куда проще, чем на дворцовой перине. Лучшие покои всегда располагались в пансионате, там же и жили магистры. Тристан помнил эти комнаты, гостиную, библиотеку и ванную с мозаикой – так он жил, пока его воспитывали ветераны в пансионате. А потом Тристан стал послушником и перебрался в спальню к своему курсу, до которой надо было подниматься шестьсот девяносто шесть ступеней. Эта башня не уцелела, и на месте, где некогда располагалась его кровать, теперь простиралась пустота, уводящая в небо крыльями пролетающих уток. Теперь он Верховный магистр, и пальеры докладывают ему, что его комната готова, а ужин подадут в трапезную по расписанию.
– Еще к вам прибыл человек, сэр Трувер, – рапортовал юноша в рыцарской форме.
Тристан узнал его – он посвящал парня на акколаде в позапрошлом году.
– Какой человек?
– Репортер из «Дивного мира», сэр. Он утверждает, что ваша встреча согласована.
– Точно. Не думал, что здесь, – выдохнул Тристан и снова с расстроенным видом надел галстук, который только что развязал в надежде отдохнуть перед трапезой. – Я приму его в охотничьей гостиной.
Среди звериных голов на стенах и меховых подстилок на полу пахло духотой и собаками. Борзые часто валялись на пушнине и коврах, когда их никто не гонял. Из кресла поднялся мужчина, по первому впечатлению ровесник Тристана, и протянул руку.
– Карл Вотран, «Дивный мир», – представился он.
– Сэр Тристан Трувер, – пожал руку рыцарь. – Не ожидал вас в Пальере.
– Прошу прощения, – тут же извинился он. – Нагрянул без звонка или телеграммы…
– Никаких проблем. Прошу, присаживайтесь.
Репортер мгновенно обложился своими принадлежностями: двумя блокнотами (один был чист, второй – заполнен списком вопросов), карандашами, увесистым диктофоном и камерой. Он похлопал последнюю по корпусу.
– Признаться, надеялся сделать ваши фото именно в старом замке, – улыбнулся он. – Такая фактура, такая история! Очень ценно! Спасибо, что согласились на интервью.
– Вы не оставили мне шанса на отказ, написав запрос в тридцать первый раз, – признался Тристан.
– Вы говорите стихами! Не мог удержаться! Приступим. Так. – Он краем глаза заглянул в исписанный блокнот. – Для начала: вы оставляете одну министерскую должность и принимаете новую. Каков ваш курс внешней политики? Чего Эскалоту ждать в ближайшее время?
Тристан отвечал не увлеченно, но подробно, даже избыточно, чтобы его не засыпали новыми уточняющими вопросами. Вся его программа, расписанная в подробностях, не опечатывалась как секретная, поэтому Карл с жаром кивал, записывая на разлинованных страницах и на магнитную ленту. После обсуждения государственной службы заговорили об Ордене. Тристан осознал, что тон его потеплел, да и сам он стал разговорчивее, словно старик, демонстрирующий пухлый фотоальбом внукам. Репортер довольно сыпал вопросами, пока они не подобрались к тому пункту в блокноте, от которого у Карла губы сложились в трубочку. Он усердно раздумывал, еще раз прогоняя вопрос на уместность, но в итоге прочел:
– Сэр Трувер, общеизвестно, что пальеры не женятся и не заводят личных отношений. Но традиция службы леди, помимо присяги Ордену и королю, одна из самых восхитительных и, конечно, романтичных. Нашим читателям будет интересно узнать подробнее, есть ли у вас та самая, – немного смущаясь формулировки, – дама?
Тристан решил долго не молчать, чтобы его паузу не сочли за театральное нагнетание и неуместный акцент. Но и ничего другого он из душевных закромов не достал: