Илия придвинулся к Боне, и их тела соприкоснулись: его плечо и ее лопатка, его ладонь и ее бедро, его ступня и ее лодыжка. Кожа Илии была теплее, чем у Боны, всегда, когда она никуда не бежала, и они чувствовали друг друга явственно – когда один трогал другого. Бона держалась, чтобы не плакать, потому что ей требовалось отдать кому‑то грузный камень, который ей повесили на шею, как балласт, чтобы утопить в проливе Бланша.
– Мы не смотрели зарубежные новости, – продолжила она. – А в Кнуде никто не называл это гекатомбой. Самое ужасное, что никто не повел меня на борт тотчас же. Или в какое‑то изолированное место, где всем нам пришлось бы дожидаться смерти. У нас оставались две недели, и самых стойких постоянно звали выступать на радио и телевидении. Говорить, что мы горды принести себя в жертву. Нельзя было плакать. Я очень боялась за сестер, за родителей боялась, поэтому держалась лучше других, вот меня и таскали.
Она подавалась навстречу Илии, который гладил ее. В конце концов Бона не выдержала и разрыдалась, уткнувшись носом в шею Илии. Жалея ее, он обещал:
– Тебе больше никогда не придется собой жертвовать, даю слово. Больше никаких жертв.
Бона содрогалась от плача. Илия качал ее в объятиях. Она стихала, как унимается шторм на море. Волны ее рыданий становились все меньше, все тише. Илия больше ничего не говорил, только сидел возле нее, растирая соленую влагу, пролитую из лазурных глаз, и слушал, как она успокаивается. Когда наступил штиль, Бона сама собой заговорила – без новых вопросов и разменянных на них поцелуев.
– У меня есть история из этих двух недель. – Она шмыгнула носом, не отнимая лица от его шеи. – Обещай не использовать ее никак.
Илию озадачила ее просьба. Но он точно не намеревался никак вредить Боне, потому прошептал:
– Конечно, обещаю.
– Я провела достаточно выступлений с кесарем Рольфом. Он постоянно повторял, что я – гордость нации, пример для всех, что моя образцовая жертвенность вдохновляет армию на победу, что он сам не позволит моей смерти стать напрасной. – Ее признание тонуло в его ключице. – Свойственно ему, много и красиво болтал об истинных кнудцах. А потом он начал ко мне иначе относиться: странно трогал, постоянно руки целовал, лез целовать в щеку. – Рука Илии на ее плече напряглась и притянула Бону ближе. – А однажды, оставшись вдвоем со мной, начал признаваться в любви. Говорил, как восхищен, хватал за руки, да и за ноги, упал на колени. Ужасно мерзко себя вел, я думала самое плохое. Сказал, что, если я его выберу, он сможет найти способ уладить все с «Бридой», что мне не придется туда идти. – Бона снова тряслась, но уже не от слез, а от ярости оскорбленной девушки, которая теперь может вслух обвинить в оскорблении. – Я даже на миг задумалась. Выбирала между двумя жертвами. Но он был мне так противен, а тогда стал противнее во сто крат. Я сказала «нет», и он послушал. Отступил. Даже стал хвалить мой патриотизм, поклонился в конце и выскочил из холла. Это все было у меня дома. – Бона отстранилась, отъехав на простыни так, чтобы сидеть теперь напротив Илии, переплетаясь ногами и руками. – А потом, уже после нашей первой встречи с тобой, я вернулась домой. Поговорила с мамой и сестрами. Когда «Бриду» затопили, кесарь носился с моим образом, а потом… Не получив меня, взял Гильду. Она – слабее. Никогда не могла отказывать. И всегда была… более девочкой. – Бона выплюнула два слова, изобразив кокетку с зазывных плакатов, с вздернутым подбородком и покатым плечом, повернутым к камере. – Возможно, ей нравилось, что она «фактически первая леди». Только понять не могу, как отец допустил. Вот этого ему не прощу, пусть уже и мертвому. Он‑то знал, к какому человеку отпускает Гильду. Мама его тоже не может простить.
Их пальцы рук сцепились, совместив ладони, но все еще пытались гладить все, до чего дотянутся, – костяшки, синеватые вены на тыльной стороне. Илия произнес:
– Мне очень жаль.
– Я сначала подумала, ты – как он, – призналась Бона. – Конечно, на порядок симпатичнее. – Они оба улыбнулись сомнительному комплименту и потом друг другу, будто сегодня обязательно было все делать друг для друга. – Но у вас на первый взгляд столько общих черт, что я хотела, чтобы ты просто от меня отвязался.
Илия обиженно усмехнулся.
– Да я заметил! Я бы уехал в первый же вечер, но Ренара умоляла соблазнять тебя на пределе моего очарования, – смущенно вспоминал он. – Я совсем не хотел навязываться. И распрощался, когда стало понятно, что мое общество тебе не очень импонирует.
Пальцы, успокоившись, обмякли. Разделить руки теперь без согласия второго было непросто.
– Что именно поменялось? – спросил Илия.
– Я уже говорила. Просто нашлось время подумать, узнать, что война закончилась…
– И почему я перестал быть похожим на Рольфа? – не отступил Илия.
– Это вопрос?
– Да! Очевидно по интонации, – Илия говорил и настойчиво притягивал ее за руку ближе.
И Бона подтянулась вплотную.
– Тогда я выбираю поцелуй вместо ответа, – выдохнула она возле его лица и приблизилась губами к созвездию родинок под его грудью – справа на ребрах и уползающих россыпью набок.
Чтобы он не вздумал повторяться, не искал способа вопрос перефразировать, она ласкала его, пока Илия не забыл, что хотел узнать. Тогда Бона сказала:
– Моя очередь спрашивать.
– Спрашивай.
– Ты узнал так много, и теперь я хочу нечто равноценное, – туманно и распевно завлекала она. – Расскажи о своей первой невесте.
Отвлекшись от прерванных ощущений, Илия распахнул глаза и, спустя секунды расфокуса, оглядел Бону. Он не хотел отвечать и опустил лицо к ее животу, но Бона поймала его щеки в ладони и вернула обратно – глаза в глаза.
– Не поступай со мной нечестно. Никаких поцелуев. Я хочу узнать.
– Зачем тебе так и сейчас узнавать о ней? – жалобно спросил Илия, который никак не желал делиться сокровенным и позабытым, он даже не знал, где теперь хранится синяя лента. – Бона, я не очень хочу в брачные ночи говорить о своей первой любви.
– То есть ты ее любил?
– Конечно, – без утайки ответил Илия.
– А почему тогда даже имени не называешь?
– Потому что ее нужно оставить в покое. – Он видел, что Бону обижает его отказ откровенничать. – Не отворачивайся, не злись, не надо. Я обещаю рассказать в другой раз.
Бона вернула ему взгляд.
– Просто не так, – Илия обвел рукой скомкавшиеся простыни и их обнаженные тела.
Бона кивнула, соглашаясь на компромисс. Действительно, мертвой девушке здесь не место.
– Тогда на следующий вопрос ты должен мне ответ, не отвертишься, – непреклонно потребовала она.
Илия выразил готовность слушать и говорить. Она все еще держала его голову в горстях, будто, разомкни она пальцы, – и весь он прольется сквозь них.
– Ты сам выдумал эту игру или кто‑то тебя научил? – будто бы невинно, но на деле въедливо поинтересовалась она.
Втянув носом прохладный воздух, Илия повел головой в сторону, и тогда его профиль встретил ее ладонь.
– Кто‑то да научил, – расплывчато пробубнил он в ее запястье.
Она с напором повернула его лицо к себе. Илия выглядел как нашкодивший кот, хотя и безмерно довольный проступком. Иначе они бы сейчас не играли.
– Кто она? – стараясь говорить сдержанно, допытывала Бона.
Илия в открытую улыбался и легко поддел кончик ее носа указательным пальцем.
– Мне льстит твоя ревность, но для нее нет повода.
– Кто?
– Одна женщина на Новом фронте, – без лишних эмоций ответил Илия.
– Где она теперь?
– Я не знаю. Я ее не видел с тех пор. – Бона была довольна его ответом, но вида не подавала. Илия был доволен тем, что она не стала ничего уточнять. – Не желаешь перекусить? Я до жути голодный.
Он слез с кровати и прошлепал босыми ногами к столику с подносом, на котором бунтарским натюрмортом засохли остатки сыра, колбас и фруктов. Он принес блюдо на постель.
– Что будем делать, когда еда закончится? – загрустила Бона. – Вернемся на свадьбу?
Илия поморщился от ее предложения.
– Я все предусмотрел: утром Ренара принесет нам еще что‑нибудь на день.
Тогда они впервые кормили друг друга с рук, и этот способ флирта стал их откровенной традицией, смущающей всех вокруг. Ему нравилось то, что он наблюдал: Бона наедине и Бона в обществе – по сути два разных человека. С подданными она вела себя так же, как с Илией в первые встречи. Всеобщей любви она не нашла, но и не искала. Илия же расплачивался за всех – за всех ее и любил. Спустя неделю после первой ночи он сдержал обещание и поведал о Гислен.
– Сложилось впечатление, что Гислен совсем на меня не похожа, – гордо объявила Бона.
– Так и есть. Вы разные женщины. Но я и не искал похожую на нее.
Молодой королеве уже успел кто‑то нашептать, что предыдущая невеста Илии была робкой девушкой, воспитанной Лореттами. Ее матушка, еще юная вдова, вышла замуж второй раз и наплодила Гислен шесть братьев и сестер. Поэтому скромность и непритязательность Гислен объяснялась ее детством. Ей приходилось спать на одной кровати с младшей сестрой в их небольшом доме где‑то в Шевальоне. Но Гислен – урожденная Лоретт, и герцог забрал племянницу, стоило той согласно кивнуть на его предложение. Так при живой матери она отправилась в дом дяди по отцу, ведь у Лореттов тогда детей так и не появилось. И хотя с той поры она жила в достатке, герцогиня тиранила ее, воспитывая будущую звездную дебютантку и самую завидную невесту во всем Эскалоте. Впрочем, у Гислен и Боны нашлась единственная схожая черта – их обеих невзлюбили окружающие. Возможно, такая участь постигла их из-за Илии. Дотошные подданные всегда знают лучше, какая партия сыграла бы идеально – любая, кроме той, что сыграна.
И вот спустя шесть лет Илия прочел вопиющий заголовок в газете: «Подлодка “Брида” снова “всплыла” – что ищут феи в проливе Бланша?» Король пришел к супруге обсудить то, что ей всегда не нравилось.
– Некоторые феи рвутся побеседовать о том, что происходило на «Бриде», – завел он разговор, когда Бона расчесывала волосы.