Тимур не шелохнулся. Но я видела как больно сейчас моему сыну.
Она вышла из кухни в комнату. Тихо. Без скандала. Тимур взял чемодан и вошел туда за ней.
Я не знала, о чем они говорили. Временами из комнаты доносились крики, временами мне было слышно, что Милена плачет. Пару раз все затихало и я, глядя на ее любимую ложку на столе, предательски надеялась, а вдруг она сможет ему это как-то объяснить, вдруг он ее простит и мы снова будем жить как раньше, мы ведь семья, а в семье всякое бывает.
– Ты врешь! – сквозь дверь донесся голос, и это было самое страшное – не крик, а почти стон раненого.
Через два часа дверь открылась и я поняла, что все кончено. Тимур молча прошел вниз с чемоданом в руке, Милена шла за ним, опустив голову. Потом я слышала как хлопнула входная дверь, и захлопнулась от сквозняка форточка. Я видела из окна как они стояли внизу в ожидании машины, видела как Милена пыталась что-то сказать моему сыну и как он отказывался ее слушать. А потом чемодан исчез в багажнике желтого минивэна с шашечками, машина аккуратно тронулась и Тимур остался среди улицы один.
Смятая салфетка. И аромат кофе – все еще висел в воздухе, как запах после пожара. Когда уже ничего не горит, но дышать все еще невозможно. Все кончилось. Наша маленькая семья, которая уже почти стала настоящей оказалась насквозь фальшивой, а я так старалась стать идеальной свекровью. что просмотрела абсолютно все.Я смотрела из окна на сына. Он стоял минут десять, не меньше. Только теперь его плечи обвисли, будто он вдруг стал намного старше. Во дворе раздался сигнал и он молча уступил машине дорогу. Через несколько минут сын вошел в квартиру и мы оба замерли в этой новой тишине. На столе осталась ее кружка.
Тимур держался изо всех сил, первый день он спорил, не верил, сомневался, хотел вернуть. Второй день, он провел, закрывшись один в комнате, а на третий я зашла к нему в комнату сама, так и не дождавшись, когда он выйдет за кофе. Мое тело болело в каждой клеточке, словно я потеряла часть самой себя. Я не спала уже три ночи, но и днем спасения не было. Взгляд все время натыкался на что-то что она любила или переставила или на что-то, просто связанное с ней. Оказалось, наша маленькая квартирка теперь просто до самого потолка была буквально напичкана воспоминаниями о той, чье имя мы больше не произносили.
Тимур старался держаться, но сильно осунулся, в глазах застыли непозволенные себе слезы. В первый день мы говорили с ним с утра и до ночи, второй он не хотел никого видеть. Она писала ему и умоляла простить и вернуть все. Он молчал, стиснув зубы и стараясь выдернуть ее из сердца. Я не знала как помочь сыну и войдя, просто присела на край пустой кровати. Тимур не смог заставить себя лечь в нее и скрутился под пледом на диване. Я провела рукой по голове сына, как в детстве, только тогда было понятно, как его спасти от разочарований, а сейчас нет.
– Мам, мне никто не нужен сейчас. Правда. Я кивнула. Не стала спорить. Но я видела, как сильно он хочет, чтобы кто-то вытащил его из этой тишины, где словно слышно как задувает в дом пепел.Он открыл глаза, посмотрел на меня, будто через стекло.
Когда я вышла из комнаты, у меня дрожали руки. Я знала, что не выдержу сама, если не дам ему кого-то, кто не будет задавать глупых вопросов. Кто просто выслушает его молчание.
Я написала Эмину. Он ответил почти сразу.
–Я волновался за тебя и плохо спал этой ночью. Ты не отвечала и почему-то я знал, что случилось что-то плохое.
– Не понимаю что делать дальше и больше всего боюсь, чтобы он не сорвался и не захотел ее вернуть. Потому что я сама уже готова все простить и забыть, лишь бы счастье вернулась в наш дом.
– Счастье… оно не может быть фальшивым. Не соглашайся на суррогат. Ты спрашивала, почему я больше так и не женился.
Я не знала, что сказать и боялась услышать ответ.
– Почему? – пальцы дрожали, когда я написала эти шесть букв.
Эмин долго не отвечал. А когда на экране загорелись его слова, я поняла, что дышу снова:
– Потому что все, что не настоящее – сгорит. Все, что держится на полуправде, отравит тебя медленно. Я не смог бы так. Я выбрал остаться один, но не стал строить дом из фанеры.
Я вытерла слёзы. Из фанеры. Как же точно. Как будто он говорил не только о себе – о нас всех. О моем сыне, который сейчас лежал на диване, вцепившись в плед, как в спасательный круг, обо мне, о моей матери. В нашей семье никому не удалось то, на что я надеялась для Тимура.
– Хотела бы я чтобы ты сам мог ему это сказать, – написала я.
– Уверена?
– Мы говорим с ним много о ней, о том, что случилось, но я не могу ему помочь, я сама привязалась и сейчас чувствую себя так, словно умер близкий человек. Может, с тобой ему будет проще обсуждать это все.
Я не ждала, что он сразу согласится, и сама уже боялась того, о чем попросила, но через пару секунд пришло сообщение от Эмина: – Дай мне его контакт и предупреди, что я хочу с ним поговорить.
Глава 33. Седьмая ночь
Тимур не спал уже седьмую ночь. Он лежал поперек дивана, не раздеваясь, так, как упал после долгой и пустой дневной поездки по городу. Новая машина стояла во дворе – сверкающая, ровно та, о которой он мечтал. Но мертвая, как он сам. Марго настояла, что это теперь ее право – делать подарки Тимуру. Право, которого она была лишена много лет. Я не стала возражать, между ними с Тимуром была необъяснимая связь, которая возникает просто, как будто так и должно быть. Нам не понадобились годы и долгие осторожные разговоры – мама просто вошла в нашу жизнь, и мне стало казаться, что так было всегда.
Она спокойно закатывала рукава домашней клетчатой рубашки, которая теперь хранилась в моем шкафу, вместе с другими ее вещами, мыла посуду на кухне, заваривала кофе и жарила яичницу. Мы говорили с Тимуром по очереди, боясь оставить его одного. Всего за неделю он похудел на восемь килограмм. Если бы мне сказали об этом раньше, я бы не поверила. У мамы шел выпуск журнала, ей присылали с работы на согласование страницы верстки, телефон звонил без умолку, но она включала беззвучный режим и держала Тимура за руку, разговаривала с ним о Милене, о том, как мы все просмотрели, о том, что ее Лера выяснила в Ярославле – и о том, чем теперь все это оказалось. А потом ночью я видела как она работала на ноутбуке над журналом до пяти утра и Тимур помогал ей. Я надеялась, что эта работа хоть немного отвлечет его и вернет к нормальной жизни. Но чуда не происходило.
Когда Тимуру позвонил Эмин, мы с мамой сидели вдвоем на кухне, так и не включив свет, хотя темнота давно опустилась на город. Я предупредила сына, сказала, что это мой друг, и он хочет его поддержать, что он тоже пережил тяжелое расставание когда-то, давно. Хотя только я знала – кого именно он тогда потерял. Я старалась забыть этот момент, когда убегала из Стамбула, сохраняя в себе тайну: жизнь маленького Тимура. Я не могла найти себе места, боясь, что их разговор станет пустым и банальным или наоборот приведет к раскрытию секрета, который я хранила столько лет. Теперь мне не надо было даже закрывать глаза, чтобы снова попасть в свой кошмар, когда меня всю поглощают зыбучие пески пустыни.
Сквозь закрытую дверь я услышала звонок, разорвавший тишину и почему-то сразу поняла кто это. Я почти видела, как за дверью Тимур привычным уставшим движением смахнул значок “ответить” вправо и поставил звонок на громкую, как делал всегда, когда звонили по работе. Но я уже предчувствовала, кто звонит и буквально вцепилась двумя руками в свою чашку с остывшим чаем.
Эмин заговорил первым и я растворилась в тембрах и краске его низкого забытого голоса. Двадцать лет я не слышала голоса, от которого всякий раз замирало мое сердце. Двадцать долгих лет… А теперь его звуки врезаются в поверхность стен моей квартиры, ставшей убежищем и пристанищем для нас с сыном. Дрожь родилась где-то внутри меня и пройдя сквозь солнечное сплетение вырывалась наружу. Я почувствовала как задрожали мои руки и как мама взяла их в свои теплые ладони.
– Привет, Тимур. Это Эмин. Ты не знаешь меня. И можешь сейчас положить трубку. Если хочешь.
Я вжалась спиной в кухонный диван и замерла в ожидании того, что будет дальше. Эмин продолжил, не дождавшись ответа.
– Но если не положишь – тогда просто послушай меня. Я живу за тысячи километров от тебя, я родился в другой культурной традиции, я никогда не смотрел в твои глаза и знаю тебя лишь по рассказам Даши.
Из комнаты не доносилось ни шороха, и я представляла как Тимур сидит в углу дивана, прикрыв глаза. Он всегда так делал, когда ему было плохо. С самого детства. Мои мысли прервал голос Эмина:
– Я знаю, как это – не спать семь ночей подряд. Думать, что восьмая ночь вернет все обратно. Но она не возвращает. А ты все ждешь, что откроется дверь и она войдет, смеясь, словно это была какая-то глупость и ты все себе напридумывал, и у вас все будет, как раньше.
Я услышала как они оба помолчали и почувствовала, как мама погладила мою руку.
– Но восьмая ночь не приносит облегчения, и однажды ты просто находишь в себе силы жить дальше. Тимур? Ты меня слышишь?
Эмин впервые назвал сына по имени и я задохнулась от невысказанной бури эмоций, жившей все эти годы у меня внутри.
Тимур едва слышно выдохнул:
– Слышу.
– У меня нет детей, не сложилось, но, если бы у меня был сын и он попал в такую ситуацию, я бы ему сказал: “Ты не обязан прощать мир за то, что он тебя предал – но ты обязан собрать себя заново и стать таким, о кого ложь будет разбиваться, как волны о камни Босфора.”
– Я не хочу никем становиться, я всю жизнь живу во лжи.
– Ты не первый, кто так думает. Я тоже не хотел. Я вырос в доме, где меня называли Эмин. Но иногда я думаю, что это просто звук, который мне дали, когда у меня забрали все остальное. Я до сих пор не знаю, действительно ли это мое имя. Моя правда умерла еще до моего рождения. Я видел, как на меня смотрели служанки бабушки Саиды, я замечал что-то, чего никогда не мог понять в глазах отца, я чувствовал неприятие от его жен и всю жизнь искал, кто моя мать. Но так и не нашел. Точнее нашел, когда уже было поздно.