василек и мордовник,
не затем осветило
солнце ясень огромный,
чтобы в страхе, униженно
перед Ним трепетали.
Не о том сосны рыжие.
Не про то эти дали.
Все любовью спасается –
вот о чем эти ветви
шелестят и качаются.
Вот о чем эти ветры.
Дай мне слабость великую
без конца и без края!
Я Твоей земляникою
ее призываю.
Тьму осилю я внешнюю –
ту с Тобою разлуку.
Дай мне слабость нездешнюю,
чтобы вынести муку.
Эту слабость высокую,
что во мраке светила,
что становится силой,
даже смерть превозмогшую.
Лесная глушь, и час прохладный, ранний.
И никого. Здесь только Бог и ты.
Оглянешься, и сразу ясно станет –
здесь только Бог, деревья и цветы.
Изгонял торгующих из храма,
обличал и гневался, но знал,
что не так поведает о самом
выстраданном;
не помыслит зла;
что Своей поступится победой
и осмеян будет;
не дыша,
по воде за Ним пойдет,
по следу
на воде прозревшая душа.
Знал всегда – сводить не станет счеты,
всех простит, за всех пойдет на крест;
за слезами, за кровавым потом
разглядит Отца и этот лес,
каждую иголку и былинку.
Знал, что будет предан и не раз.
Верил – в этом вечном поединке
с тяжестью
нуждаться будет в нас.
Знал, что мы во всем Ему откажем,
прославляя,
но взошел на крест;
что полюбим властвовать,
но даже и тогда Отца призвал с Небес
не затем, чтобы обрушить небо.
Он, как умиравший человек,
звал Того, Кто нами прежде не был,
с Кем от века связан был навек…
Замысел великий не постигнуть.
Обернись назад и помолчи.
Вижу я рыжеющие иглы,
корни, что от солнца горячи.
Верю я – Ты стал отныне нами,
нами всеми…
Ирис и тимьян
пусть расскажут синими цветами
как вместить мне, Господи, Тебя.
Ничего своего у сосны:
ни кола, ни двора, ни вины.
Но слезами и теплою медью
небеса умоляет помедлить,
не вершить, если можно, суда,
и судом не пугать никогда.
Ничего своего у сосны.
Ей любые хоромы тесны.
И ее неземные чертоги
небу летнему бросятся в ноги,
умоляя не жалить огнем,
пожалеть нас и ночью, и днем.
Ничего своего у сосны,
только целая вечность и – мы.
И на нас изумрудная крона
надевается, словно корона…
Но дугою изогнутый ствол –
неотмирного царства престол.
Сквозь густую листву пробивается свет.
Сквозь меня он пробился, меня уже нет.
Я прорежен лучом, он коснулся плеча.
Я бесплотен уже, но ладонь горяча.
Я незримую чую, единую нить.
Ради этого стоит себя пережить.
Ради этого стану густою листвой,
чтобы луч сквозь себя пропустить золотой.
Насквозь лучами пробитые кроны.
Лепет плывущих по небу ветвей.
Вслушайся в эти осины и клены.
Не отвлекайся от сути своей.
И на яру, и в овраге глубоком
на тишину тишиной отвечай.
И позабудешь себя ненароком.
И повстречаешь себя невзначай.
Начало жаркого июля.
Рыжеет стебель. Комары
не выставляют караула.
Не точат слепни топоры.
Перестояла земляника,
усохла, скоро отойдет.
Трава пожухла, и поникли
цветы, и горек будет мед.
Но если мы пригубим брагу,
настоенную на меду,
она в сердца вселит отвагу
и злую отведет беду.
Лишь солнце сядет и взойдет заря,
смотри, смотри, не отрывая взгляда,
как нежный свет проходит сквозь тебя;
как тает на его пути преграда;
как догорает медленно костер,
и как огонь не светит, а сияет;
как этот мягкий и последний взор
пронзает душу, и душа зияет.
Сойду с горячего бетона.
Лениво оплетет колени
цикорий, сероглазый вейник,
нивяник белый, жёлтый донник,
горошек, луговая мята.
Душистый луг, подай мне силы!
Я снова думаю о милой,
как перед нею виноват я.
Придите ветры на подмогу!..
Мы предназначены друг другу,
как вейник и душица лугу,
а души любящие – Богу.
Сколько шалых стрекоз налетело сюда!
Им и солнца, и жизни отпущено мало.
Крыльев огненно-рыжих трепещет слюда.
В час творения так же она трепетала.
И когда Ты меня и еловый простор
воздвигал, то сосна послужила отвесом.
И ручные летуньи со мной договор
заключили под синими сводами леса.
Я позвал Тебя, имя Твое произнес.
Ты откликнулся всей тишиною Завета.
И потрескивал воздух от рыжих стрекоз,
до мерцавшего края наполненный светом.
Невзрачный дом, за ним лежит река.
Тяжелая волна молчит о снеге.
На миг мы вместе или на века?
Под потолком плафон мерцает пегий.
Я повзрослел. Состарилось окно.
Свет в небесах малиновых растаял.
Я старым стал. И за окном темно.
Но тайна сердца остается тайной.
Бессонный свет идет от наших тел.
Бездонный мрак спешит ему навстречу.
На плечи лягут мята, чистотел.
Бессмертен дух, и наши души вечны.
Люблю тебя, люблю багровый лес,
холодный дождь, идущий в штыковую.
Когда не будет нас, я вспомню вес
твоей слезы: впотьмах тебя целую.
Я не забуду, как ты горяча,
как беззащитна подлинная сила…
Ты слышишь, осень бьется о причал?
Ты видишь небо?.. Господи, помилуй!
Ты уже не один. Я уже не один.
И никто не стоит между нами.
Я увижу Тебя за стволами осин
у реки, потемневшей с годами.
Я увижу Тебя наяву, не во сне,
лишь затянет туманом низину.
Я узнаю Тебя по скрипящей сосне,
так протяжно скрипящей, призывно.
Теплый ветер гуляет в живых небесах
и качает могучие кроны.
Я стою на Твоих занебесных весах
в изголовье волны полусонной.
И не знаю, какую дорогу и тьму
предстоит мне осилить с Тобою…
Своего я уже ничего не возьму
в небеса, что горят за рекою.
Кружат бабочки масти тигровой
над сырым, но горячим песком.
Рядом вьется предмет гардероба –
черно-рыжий халат с пояском.
Мельтешение крыльев нарядных
и наряды крылатых наяд.
Оторву ли от вас, ненаглядных,
свой исполненный нежности взгляд?
О, плясуньи мои дорогие!
Где вы были, когда снегопад
засыпал перелески нагие,
долго хлопья швырял наугад?..
Дождь прошел, но какое же пекло.
Вы вернулись, вы снова со мной!
Вы воскресли, душа не ослепла,
и рисунок не стерся цветной.
Блаженствует! Блаженствует!
Дождался клен дождя.
Так первого пришествия
ждала душа моя.
Пролилось небо летнее.
Боярышник восстал.
Сияние, волнение,
кипение куста.
Душою, с нашей схожею,
поет, ликует лес.
Омылся силой Божьею
и всей листвой воскрес.
Из ковшика ольхового
напился муравей.
И снова жизнь дарована.
И столько смысла в ней!..
Все реже капли падают,
синеет край небес.
А надо ли, а надо ли
душе еще чудес?
И тонко птаха тенькает.
Все звонче жизни клич…
И тайна воскресения,
которой не постичь.
Сколько, Господи, нужно и сил, и трудов положить,
чтобы ночью стоять у реки, ничего не желая,
и как будто бы заново реку и ночь сотворить.
Мне слова не нужны, чтобы иву речную спросить,
как на берег песчаный волна набегает косая.
Мне не нужен язык, чтобы с Богом вести разговор.
Но любви, сколько нужно любви и как много вниманья,
чтобы этот единый речной и небесный простор,
между ним и душою едва ощутимый зазор,
оставался навеки сокрытою тайной.
Сова пролетела в сырой полутьме.
Так низко, так близко!
Раскинула крылья седые во мне,
рассыпала искры.
Особый доселе неведомый страх