Излив мысленно по адресу критика все известные ему ругательства и согревшись под одеялом, Перекладин стал успокаиваться.
«Я знаю… понимаю… — думал он, засыпая. — Не поставлю там двоеточия, где запятую нужно, стало быть, сознаю, понимаю. Да… Так-то, молодой человек… Сначала пожить нужно, послужить, а потом уж стариков судить…»
В закрытых глазах засыпавшего Перекладина сквозь толпу темных, улыбавшихся облаков метеором пролетела огненная запятая. За ней другая, третья, и скоро весь безграничный темный фон, расстилавшийся перед его воображением, покрылся густыми толпами летавших запятых…
«Хоть эти запятые взять… — думал Перекладин, чувствуя, как его члены сладко немеют от наступавшего сна. — Я их отлично понимаю… Для каждой могу место найти, ежели хочешь… и… и сознательно, а не зря… Экзаменуй, и увидишь… Запятые ставятся в разных местах, где надо, где и не надо. Чем путаннее бумага выходит, тем больше запятых нужно. Ставятся они перед „который“ и перед „что“. Ежели в бумаге перечислять чиновников, то каждого из них надо запятой отделять… Знаю!»
Золотые запятые завертелись и унеслись в сторону. На их место прилетели огненные точки…
«А точка в конце бумаги ставится… Где нужно большую передышку сделать и на слушателя взглянуть, там тоже точка. После всех длинных мест нужно точку, чтоб секретарь, когда будет читать, слюной не истек. Больше же нигде точка не ставится…»
Опять налетают запятые… Они мешаются с точками, кружатся — и Перекладин видит целое сонмище точек с запятой и двоеточий…
«И этих знаю… — думает он. — Где запятой мало, а точки много, там надо точку с запятой. Перед „но“ и „следственно“ всегда ставлю точку с запятой… Ну-с, а двоеточие? Двоеточие ставится после слов „постановили“, „решили“…»
Точки с запятой и двоеточия потухли. Наступила очередь вопросительных знаков. Эти выскочили из облаков и заканканировали…
«Эка невидаль: знак вопросительный! Да хоть тысяча их, всем место найду. Ставятся они всегда, когда запрос нужно делать или, положим, о бумаге справиться… „Куда отнесен остаток сумм за такой-то год?“ или — „Не найдет ли Полицейское управление возможным оную Иванову и проч.?“…»
Вопросительные знаки одобрительно закивали своими крючками и моментально, словно по команде, вытянулись в знаки восклицательные…
«Гм!.. Этот знак препинания в письмах часто ставится. „Милостивый государь мой!“ или „Ваше превосходительство, отец и благодетель!..“ А в бумагах когда?»
Восклицательные знаки еще больше вытянулись и остановились в ожидании…
«В бумагах они ставятся, когда… тово… этого… как его? Гм!.. В самом деле, когда же их в бумагах ставят? Постой… дай Бог память… Гм!..»
Перекладин открыл глаза и повернулся на другой бок. Но не успел он вновь закрыть глаза, как на темном фоне опять появились восклицательные знаки.
«Черт их возьми… Когда же их ставить нужно? — подумал он, стараясь выгнать из своего воображения непрошеных гостей. — Неужели забыл? Или забыл, или же… никогда их не ставил…»
Перекладин стал припоминать содержание всех бумаг, которые он написал за сорок лет своего служения; но, как он ни думал, как ни морщил лоб, в своем прошлом он не нашел ни одного восклицательного знака.
«Что за оказия! Сорок лет писал и ни разу восклицательного знака не поставил… Гм!.. Но когда же он, черт длинный, ставится?»
Из-за ряда огненных восклицательных знаков показалась ехидно смеющаяся рожа юноши-критика. Сами знаки улыбнулись и слились в один большой восклицательный знак.
Перекладин встряхнул головой и открыл глаза.
«Черт знает что… — подумал он. — Завтра к утрени вставать надо, а у меня это чертобесие из головы не выходит… Тьфу! Но… когда же он ставится? Вот тебе и привычка! Вот тебе и набил руку! За сорок лет ни одного восклицательного! А?»
Перекладин перекрестился и закрыл глаза, но тотчас же открыл их; на темном фоне все еще стоял большой знак…
«Тьфу! Этак всю ночь не уснешь».
— Марфуша! — обратился он к своей жене, которая часто хвасталась тем, что кончила курс в пансионе. — Ты не знаешь ли, душенька, когда в бумагах ставится восклицательный знак?
— Еще бы не знать! Недаром в пансионе семь лет училась. Наизусть всю грамматику помню. Этот знак ставится при обращениях, восклицаниях и при выражениях восторга, негодования, радости, гнева и прочих чувств.
«Тэк-с… — подумал Перекладин. — Восторг, негодование, радость, гнев и прочие чувства…»
Коллежский секретарь задумался… Сорок лет писал он бумаги, написал он их тысячи, десятки тысяч, но не помнит ни одной строки, которая выражала бы восторг, негодование или что-нибудь в этом роде…
«И прочие чувства… — думал он. — Да нешто в бумагах нужны чувства? Их и бесчувственный писать может…»
Рожа юноши-критика опять выглянула из-за огненного знака и ехидно улыбнулась. Перекладин поднялся и сел на кровати. Голова его болела, на лбу выступил холодный пот… В углу ласково теплилась лампадка, мебель глядела празднично, чистенько, от всего так и веяло теплом и присутствием женской руки, но бедному чиноше было холодно, неуютно, точно он заболел тифом. Знак восклицательный стоял уже не в закрытых глазах, а перед ним, в комнате, около женина туалета и насмешливо мигал ему…
— Пишущая машина! Машина! — шептало привидение, дуя на чиновника сухим холодом. — Деревяшка бесчувственная!
Чиновник укрылся одеялом, но и под одеялом он увидел привидение, прильнул лицом к женину плечу, и из-за плеча торчало то же самое… Всю ночь промучился бедный Перекладин, но и днем не оставило его привидение. Он видел его всюду: в надеваемых сапогах, в блюдечке с чаем, в Станиславе…
«И прочие чувства… — думал он. — Это правда, что никаких чувств не было… Пойду сейчас к начальству расписываться… а разве это с чувствами делается? Так, зря… Поздравительная машина…»
Когда Перекладин вышел на улицу и крикнул извозчика, то ему показалось, что вместо извозчика подкатил восклицательный знак.
Придя в переднюю начальника, он вместо швейцара увидел тот же знак… И все это говорило ему о восторге, негодовании, гневе… Ручка с пером тоже глядела восклицательным знаком. Перекладин взял ее, обмакнул перо в чернила и расписался:
«Коллежский секретарь Ефим Перекладин!!!»
И, ставя эти три знака, он восторгался, негодовал, радовался, кипел гневом.
— На тебе! На тебе! — бормотал он, надавливая на перо.
Огненный знак удовлетворился и исчез.
1885
Александр Круглов (1852–1915)Елка в царстве зверей
…то было раз,
И вновь едва ли повторится.
I
Едем…
Все так же висит над нами сероватое зимнее небо, все так же со всех сторон обступает нас сосновый бор, гулкий и пустынный. Зимние сумерки густеют под навесом огромных деревьев, покрытых снегом, и голые стволы теснятся в полутьме… Кругом безмолвие… Простая кибитка тяжело ползет по глубокому снегу, изредка шумно зацепляя снежные ветки рогожным верхом… Робко и тоскливо звенит колокольчик…
На козлах сидит ямщик, в кибитке, под теплым тулупом, лежу я и старик почтальон Савич, которому поручили завезти меня в Старое село где жили мои родные и куда я ехал на рождественские каникулы.
Едем…
Темные сосны и ели стоят по сторонам и тянутся ко мне длинными ветвями, кивают мне с какой-то таинственностью снежными вершинами… Скрипя, ползет кибитка по неровной дороге… Мне тепло под шубой… Дремлет старый Савич… Начинаю дремать и я… А в голове в полудреме проносятся воспоминания и картины…
Зимний вечер. Я лежу на широкой изразцовой лежанке. Няня сидит вблизи и, греясь у горячей печки, рассказывает мне сказки… О чем только она не рассказывает! И о золотых дворцах, и о храбрых витязях, о прекрасных царевнах и Иване-царевиче, о высоких деревьях, что растут в далеких землях, и о Жар-птице, живущей на этих деревьях… Серый волк похищает прекрасную царевну; отец и мать горько плачут о ней, а волк хлоп о землю — и превращается в красавца писаного, славного витязя. Вот злая мачеха хочет извести нелюбимую падчерицу; благодарная мышка помогает девушке, и девушка делается королевой, прощает злую мачеху и берет ее к себе во дворец…
И одна сказка тянется за другою.
Но вот мои мысли путаются и обрываются… Исчезает вся картина: и детская с изразцовой печкою, и няня со своим чулком. Предо мною большая комната, вся залитая огнем.
А посредине комнаты елка, увешанная разноцветными свечами и фонариками, убранная нарядно игрушками, фруктами и фольговыми безделушками. Я вместе со сверстниками суетливо хлопочу около елки. Сколько удовольствия! Какое славное время эти рождественские праздники! Как я рад всегда им! И вот опять они… Опять будет елка… И уж совсем не та, что прежде. «Учись хорошенько, я сделаю тебе елку на удивленье», — писал мне дед. «Да, Шура, — прибавляла от себя матушка, — порадуй нас, и мы тебя порадуем».
Я учился хорошо. Я вез свидетельство с отличными отметками. За исключением арифметики, которая мне не давалась, изо всех предметов у меня были пятерки. Одна тройка из арифметики — ничего. И дедушка, и мама будут довольны. Следовательно… О, елка непременно будет роскошная… Да, конечно! Разве мало украшений везу я с собой? Какие свечи! Какие фонарики! А звездочки? Они блестят, точно настоящие… Как славно, как славно! Я и сестрам везу подарки. Это уж от себя. То-то они…
Но тихая езда, легкие покачивания, крепчайший мороз все более и более усыпляют меня. Мысли и образы путаются… Глаза совсем слипаются… Миг — и я уже ничего не сознаю, погруженный в сладкий и глубокий сон.
II
Долго ли я спал, не знаю. Страшный толчок вдруг разбудил меня. Что-то треснуло, кибитка накренилась, и мы остановились.
— Савич, что это?! — в испуге воскликнул я.