— Да вот… это…
Старик тоже вздремнул и недоумевал не меньше меня.
— Яков, что это? — обратился он к ямщику, который уже слез с облучка и, причмокивая, охая и покачивая головою, рассуждал сам с собою.
— Яков, да что случилось?
— Эх ты, беда бедущая! — отозвался ямщик, энергично махнув рукою, и уж только затем удостоил ответом: — Да оглобля переломилась!
— И ехать нельзя?
— Как поедешь, коли вовсе сломалась!
— А веревка?
— Где она? И взять-то негде… ах ты, беда, беда! Что же теперь и делать? Одно остается — ехать верхом.
— Да куда же?
— Куда? Вестимо, на станцию! Захватить сани и перепрячь, а потом и эти подвезем.
— А близко станция? Ты на которую?
— Да почти на середке. Хоть назад, хоть вперед — все едино. Двенадцать верст до обеих.
— Так ведь это двадцать пять верст почти в оба конца, Яков.
— Знамо, так. Да что же делать-то? Надо ехать. Вы уж подождите тут, а я верхом съезжу. Сани захвачу либо веревку поспособнее.
— И чего ты не берешь ее на запас? — заметил Савич с недовольством.
— Да кто ж ее знал! Сколько разъезжал, не было такой оказии. А тут вот на… и оглобля-то здоровая была… оказия!
Он уже влезал на лошадь.
— И ехать-то несподручно… безо всего… Эхма!
Он перекрестился и поскакал.
— Поскорее! — крикнул ему вслед Савич.
— А мы как же? — спросил я, хватая Савича за руку.
— Мы подождем… он — мигом…
— Страшно! — произнес я с дрожью в голосе.
— Ну вот еще! Чего бояться? У меня, барчук, такой револьвер, что любого зверя уложу сразу. А ведь не разбойники же нападут на нас? Их тут нет.
— Все-таки…
— Ничего… Да вы ложитесь, спите себе. Во сне время бежит скоро, и не заметите. А я вот похожу да посижу… Пожалуй, и костерчик разложим… Сабля у меня крепкая… Веток нарубим — живо… Спите, барчук, спите…
Но мне было не до сна.
Мороз между тем все крепчал. Кругом было тихо. Деревья своими вершинами уходили в небесный свод, залитый серебристым сиянием месяца, медленно совершавшего обычное течение. Вокруг него раскинулся блестящий звездный ореол. Деревья сверху и с боков были облиты светом, но он не проникал в чащу, и она пугала своим мраком. Казалось, туда спрятались все лесные чудовища и выжидают только минуты, чтобы выскочить на путника. Мне припомнились нянины сказки и те фантастические рассказы, какие я читал. Услужливое воображение уже рисовало картины… Вот где-то вдали поднялась страшная лохматая голова гиганта-лесовика. Его сверкнувшие глаза быстро обревизовали всю местность, — и он исчез куда-то.
Но вот что-то темное прорезало воздух, и отдаленный стук замер вдали. Мне припомнилась сказка о Бабе-яге, разъезжающей в ступе. Я еще не успел успокоить себя тем, что все это вздор, как что-то хряснуло в лесу. Не подкрадывается ли кто-нибудь? Я не без страха осмотрелся вокруг себя.
И вдруг — трах! — точно выстрел. Эхо гулко разнесло звук по лесу. Я чуть не кубарем выкатился из кибитки и бросился к почтальону.
— Савич, что это? Выстрел?
— Э, что вздумали! — смеясь, промолвил старик. — Морозко пошаливает, ходит да постукивает, слышите?
Стук повторился, но уже слабее. Луна поднималась все выше и выше. Она стала над нашими головами, осветив сероватую полосу дороги, по сторонам которой стенами высились деревья. Падая на землю, снежинки крутились в воздухе и сверкали синеватым огоньком бриллиантов. Хорошо, если бы только не страшно! Сколько звезд! Числа нет им в воздушном океане. Если бы подняться туда ввысь?
— У-у-у! — раздался вдруг протяжный вой вдали…
Куда улетели мои мечты!
— Савич, это волк? — прошептал я, дрожа.
— Ну, какой там волк?
В эту минуту лошадь фыркнула и хотела броситься. Савич удержал ее. Дрожа всем телом, она забила копытом о землю и пугливо начала озираться, прядая ушами.
— Чего ты, чего? — успокоительно произнес Савич, крепче привязывая лошадь к дереву.
Я уже не сомневался более насчет волка. Как нарочно, луна перешла за половину своего пути, и лесная дорога снова погрузилась в тень. Костер не разгорался. Он тух каждую минуту, и Савич то и дело разводил его. Вой не повторился.
— И чего вы не спите, барчук? — обратился ко мне старик. — Вылезли зачем-то? Простудитесь. Спите-ка лучше. Вишь, как глаза слипаются… пускаетесь только напрасно.
Мне действительно хотелось спать. Я побродил еще с минуту около костра, залез в кибитку, зарылся в сено, укрылся шубой — и приятная теплота охватила меня. Точно дома. Заледеневшие веки начали слипаться. Кругом было тихо. Я начал дремать и, вероятно, сладко уснул бы, но раздалось снова тревожное фырканье лошади. «Волки!» — и сна как не бывало. Я приподнялся и стал пугливо озираться по сторонам.
— Савич, волки опять… — произнес я.
— Ах, Господи! Да спите вы, — промолвил почтальон. — Ну где они? Во сне увидали?
Но лошадь выказывала явные признаки испуга. Не будь привязана, она непременно унеслась бы без оглядки. Разумеется, это — волки, и Савич не хочет только пугать меня. Луна совсем скрылась, мерцали одни звезды.
— Ах, Савич, гляди, гляди! — с ужасом воскликнул я, и мурашки пробежали по моему телу.
— Что такое?
— Гляди, гляди!
Я показал в темноту, где за стволом дерева виднелись точно две свечи.
— Это волк, Савич.
— Пустое! Да хоша бы и он? Нешто мы безо всего? Это-то на что? — заметил он, показывая на солдатский револьвер. — Как грохну, так куда тебе и волк! — храбро добавил он.
III
Но его слова мало успокаивали, и меня трясла лихорадка. Зубы выбивали дробь. Лошадь еще тревожнее зафыркала. Всполошился и Савич.
— Вот я его пугну, — промолвил он. — Струсили? Да чего вы трясетесь-то, барчук? Берите мою саблю, да стучите хорошенько по дереву.
Мы застучали и начали кричать. Но зверь не уходил. Он только менял места, сверкая глазами то здесь, то там. Прошло несколько времени, и к одной паре глаз прибавилась другая… еще и еще…
Мое воображение услужливо нарисовало уже целое кольцо голодных волков. Вот это кольцо постепенно стягивается, и мы делаемся жертвами. У меня замер дух, и волосы поднялись дыбом.
— Они съедят нас! — едва мог я прошептать Савичу.
— Так и дались! — ответил он. — Да я их и близко-то не допущу. Вот сейчас костер разведу хорошенько: брошу сена и зажгу. Только вот что, барчук, — решительно и строго промолвил он, — извольте лезть в кибитку. А то волкам кину! — закончил он шутливо.
Я понял, что, несмотря на шутку, требование было серьезно, и полез в повозку. Савичу между тем удалось развести ненадолго огонь. От брошенной охапки сена костер на мгновение вспыхнул ярким заревом. Лошадь шарахнулась в сторону.
— Ну чего ты, — остановил ее Савич, — твоих же врагов пугаю, чего ты?
Огонь сразу спугнул зверей. На некоторое время пропали блестевшие точки, но только на время. Затем они снова начали появляться то здесь, то там.
— Савич, опять они!
— A вот я их пугну! Да чего вы не спите, барчук? Спите!
— Как же спать, когда волки? — возразил я тихо.
— Не съедят! Не пущу! Да что вы поможете? Не осилить волка — все равно. Только больше муки. Усните лучше спокойнее. Я один слажу.
Но я не мог спать и с тревогой следил за Савичем. Он не терял бодрости и продолжал отгонять волков. Довольно часто бросал он сено в огонь, и всякий раз яркое зарево на некоторое время отгоняло зверей.
— Савич, да отчего ты не выстрелишь? — заметил я из кибитки.
— Зачем дразнить! Коли бы один — напугать можно. А то раздразнишь только. Огонь-то лучше. На огонь не пойдут, еще ближе подойдут, а не бросятся. Ишь они как!
Он бросил новый пучок сена, и блестящие точки опять удалились. Еще долго пришлось Савичу вести борьбу, но он достиг цели: все реже и реже показывались огоньки, все тише и тише становился вой.
Вот я прислушиваюсь внимательно, долго. Все тихо.
— Ушли, Савич?
— Вестимо, ушли. Нешто они не понимают, что с нами знаться-то не шутка? — отвечает Савич уже веселее и увереннее.
Все тихо. Но я еще не могу прийти в себя. А лес, как и раньше, выглядел мрачной, непроницаемой громадой. Вдоль дороги тянутся, как зубы крепостной стены, вершины деревьев. Звезды, похожие на бриллианты, вставленные в темную оправу небесного свода, начинают чуть-чуть бледнеть. Утро близко.
IV
— Однако Яков долго не едет, — произнес я, когда Савич подошел к повозке.
— Далече!
— А что, если его съели волки?
— Ну вот, далось вам одно! А ведь и струсили же вы… а? Вот бы вам и елка… и мамы бы не увидали. Что, жалко было мамы-то?
— Жалко.
— Небось, и забыли о ней совсем… за себя дрожали… так ведь?
— Нет, не забыл… только…
Вдруг до моего слуха донесся протяжный металлический гул. Я остановился на полуфразе.
— Что это, Савич?
Он тоже прислушивался.
— Э, да ведь это благовест, барчук! — воскликнул он, снимая шапку и крестясь.
— Откуда?
— А из деревни. Тут недалече, за болотом деревенька. Болотница — так и прозывается. Это к заутрене, барчук. Рождество настало… А вы еще боялись. Нешто Господь допустит христианской душе погибнуть под Рождество!
Я снял шапку и перекрестился. Гул сначала был редкий, раздельный, но потом перешел в сплошной.
— Отчего же Яков в Болотницу не поехал, если она так близко? — обратился я к Савичу.
— Проезду нет. А вот что, барчук, давайте-ка петь святую молитву. Это будет лучше.
И мы запели «Рождество Твое, Христе Боже наш…».
Мы пропели три раза, когда Савич вдруг воскликнул, хватаясь за карман:
— Ахти, да ведь у меня никак свечка с собой есть! — Он ощупал и добавил: — Так и есть. Постойте, барчук, зажгу я ее перед Христом. Ничего, что нет иконы. Бог-то с небеси видит. Этакий же случай вышел, — продолжал он, — и не думал, что придется так, в лесу, Рождество встречать!
— А я могу зажечь свои свечи, Савич?
— Нешто у вас есть?