Я песен не жалел. Но, чуждыми друзьями
Обманутый, я песни затаил.
И жил один. И дни текли за днями.
И грезился ночами Азраил.
И полный страсти, полный искушений,
Я прежний путь уже не находил
И тщетно ждал таинственных свершений,
Следя бесстрастное течение светил.
Но друг иной пришел с заветными словами
И скорбь мою и страх не осудил.
И снова отдых полн бестрепетными снами,
И снова мне не страшен Азраил.
2 апреля 1923
С.Ш.
Жемчужину в долине океана
Добыть искателю жемчужин легче,
Чем на земле, то солнечной, то темной,
То радостной, то скорбной и туманной,
Найти такую душу, как твоя.
12 апреля 1923
Воспоминания в Губаревке
Посвящается памяти А.А. Шахматова
I
Померкнул синий блеск таинственных ночей,
Уюта старого иссякнул аромат…
Стою в безмолвии у затворенных врат
И слышу мерный звон обманчивых ключей.
Где ты, родимый дом, родимый мой очаг?
Пять лет уже прошло, как двадцать-тридцать лет…
Какой тяжелый сон, какой кошмарный бред!
О, как, цветок весны моей, ты не зачах!
К тебе спущусь опять, зеленый мой родник.
Ты примешь ли меня, как прежде принимал,
И будешь ли журчать, как прежде ты журчал,
О, если б твой шумок мне в душу вновь проник!..
Сойду под сень твою, густой старинный сад,
В прохладном сумраке таинственных аллей
Детьми играли мы в подводных королей,
И нашим царством был в овраге водопад.
Дорожки скрытые, о, сколько, сколько раз
Меня спасали вы от шумных-нудных встреч,
И в тишине глухой вели со мною речь
Осина, липа, дуб, ольха, береза, вяз.
Я посещу и вас, крестьянские дворы,
Спугну гусей и кур и скученных овец,
Введут ли там меня, как прежде, в погребец,
Чтобы спасти меня от тягостной жары?..
Певучие я вновь услышу голоса
И много вспомню вдруг я прозвищ иль имен,
И повесть скорбная из дедовских времен
Пройдет передо мной, как тучек полоса.
Не с этой ли горы Емелька Пугачев
Оглядывал простор саратовских полей
И, буйною гордясь победою своей,
Нетерпеливо ждал разосланных гонцов.
Здесь пушки вижу я, свидетелей борьбы
Помещиков степных с разбойничьим главой.
Тогда повешен был и прадед бедный мой
Мятежником лихим и баловнем судьбы.
Емелька был казнен. Но пугачевский род,
Пройдя через века, восстал в стихийный век
И на брегах святых великих русских рек
В дворцах и хижинах зажег переворот.
Квадриги пронеслись родной моей страны,
Столетьями мелькнув, – им нет пути назад.
Но, той же страстию объятые, горят
Потомки бледные великой старины…
II
Какой роскошный взмах косматых облаков!
И словно райских птиц непостижимый взлет!
И, к небу схвачена, душа твоя замрет,
Свободная от зла и от земных оков.
Ночь. Степь. Деревня спит. И только путь стрелой
Летит чуть видимый неведомо куда,
И в горнем храме одинокая звезда
Горит, небесный освещая аналой.
За ночью ночь и день за днем плывут-растут,
Все для меня равно мгновенны и легки:
Я их сбираю, словно в поле васильки,
И в память связываю лентою минут.
Прости, мой дом, опять ты без меня
Застынешь, сирый и разрушенный в глуши,
Но знай, что будут жить отныне две души,
Святую память о покинутом храня.
Как не хранить! Не ты ли охранял
Труды и дни того, кто в глубь веков проник,
Кто лучше всех познал российский мой язык,
Кто знал, что значит Русь и русский идеал.
III
Не тем ли, русские, мы славны и горды,
Что с честью выплыли из гибельных веков,
Что Русь избавили от варварских оков
Гостей непрошеных из Золотой Орды.
Татары! Горе нам! И села вмиг пусты,
И с воплем Русь бежит в заволжские леса,
И за селом село горит, и небеса
С землей сливаются в кровавые мосты.
Теперь смотрю кругом с саратовской горы
И вижу: там вдали рассыпался Увек
Равниною степной. На ней в татарский век
Сурово высились ордынские шатры.
А ближе – вот она, широкой полосой
Царица русских рек теряется меж гор.
Не ты ли, матушка, и счастье, и раздор
Вселяла много раз в стране моей родной!
Не по тебе ль ходил отважный атаман
На челнах расписных. Не ты ль хранишь утес,
Где он, разбойничьих и страшных полон грез,
Готовил вольности несчастливый обман.
Но все же ты теперь свободную волну
Победно мчишь чрез Русь и русским городам,
Покорным, как и ты, мятежности годам,
По-прежнему даришь несметную казну.
И я помчусь, как ты, свободная река,
Когда моя душа с душой слилась другой.
И снова зазвенят под расписной дугой
Все колокольчики под песню ямщика.
Нам замелькают вновь златистые поля,
Тысячеверстные, открытые ветрам,
И сладкой свежестью упьемся по утрам,
Когда росой лугов нас окропит земля.
Нам позабыть ли вас, о Волга, Жигули!
Вы снова верой в Русь наш воскресили дух.
И шума вашего так жаждать будет слух,
Когда мы будем жить вдвоем от вас вдали.
22 июля / 4 августа 1923 Саратов. Волга
* * *
<Д.Н. Марковичу>
Ты слышишь Лермонтовской грусти чарованье,
Нездешних песен благостный порыв,
И чувств нечеловеческий надрыв,
И на небесную обитель упованье?
Мятежным Демоном таинственно томим,
Он в горы уходил, чтобы молиться звездам,
И там слетал к нему Хранитель-Херувим,
Когда, измученный, он приближался к безднам…
Ты слышишь Пушкинской гармонии волненье,
И Музы царственной волшебную свирель,
И мирных струн классическую трель,
И чувств возвышенных небесное томленье?
Смятения и звуков горних полн,
Он убегал в широкошумные дубровы,
И с берегов вечнозвучащих волн
Неслись его восторженные зовы.
4 сентября 1923
К жене
Теперь не скрою я тайной маской
Свое лицо.
На безымянном сверкает лаской
Твое кольцо.
Не буду петь я с тоской суровой
О злой судьбе.
С душой воскресшей, с душою новой
Иду к тебе.
Ты не отвергла мольбы безмолвной,
Раскрыв печаль.
Душою чуткой, любовью полной
Манила вдаль.
И снова верить могу отныне
Былым мечтам.
И никому уж моей святыни
Я не отдам.
11 сентября 1923
Ломоносов
Он в Конференцию вошел, крича:
– От Академии меня отставить?!
Элементарнейших не знаете начал!
А без меня – и Академия пуста ведь! –
И, хлопнув дверью, он ушел к себе,
В лабораторию химических открытий,
Чтобы с таинственной Натурою в борьбе
Найти ее невидимые нити…
Утихнул гнев, и горечь всех обид
Забыта вмиг. И, вдохновенья полный,
Он чисел ряд восторженно чертит
И вдаль глядит, Нева где катит волны.
И грезится ему полярных деревень
Суровый круг, и он бросает числить…
Текут в стихах взволнованные мысли:
«Лице свое скрывает день…»
15 сентября 1923
Элегия на половину
<Д.Н. Марковичу>
Ты жертвуешь уже поэту лист второй
Бесспорно объективного альбома,
Чтоб стариной тряхнуть и помечтать порой,
Как за стихами грустными Прюдома.
Ведь ты мечтал не раз, не раз и разбивал
Мечты свои о каменные плиты,
И снова мчал к тебе мечтанья страстный вал –
Ты верно скажешь – моря сын сердитый.
Не утихает жизнь… Но, друг, прости меня!
Ты не грустишь теперь. Зачем пучиной
Пугаю я тебя средь солнечного дня
И заменяю солнца свет – лучиной…
27 ноября 1923
* * *
О чем еще грустить. Вечерней тишиной
И лаской неожиданных стихов
Так успокоено взволнованное сердце.
Оно простит недавние обиды,
Простит незаслуженные страданья
И упрекнуть не сможет никогда.
И все ему прелестно, как и прежде:
И ветра невесенние порывы,
И пенистые радостные волны,
И набережных стройные граниты,
И улиц бесконечные ряды.
А дома что? В старинных переплетах
Столетием взлелеянные томы,
И на столе рабочий беспорядок,
И по стенам старинные портреты,
Дневная и ночная тишина.
Прелестно всё. И хочется работать,
Жаль погасить глубокой ночью лампу,
Жаль отложить перо, бумагу, книги,
Немых друзей оставить для постели,
И трудно оторваться от стола.
И нет усталости. И сон не клонит вежды,
И ждешь зари, и ей стихи готовишь
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
1923