Он засиял чистым небом, ясным солнцем, зазвенел щебетом птиц и радостной вестью, принесенной посетителями из волости: пароход пришел в Карпову Гору, поджидает посадки какой-то экспедиции и сегодня обязательно до заката придет сюда. Московка всякими разговорами задержалась в кулуарах и, когда пришла на свое обычное место, заседание было в полном ходу, а Помор был выразителем общественного смущения.
— Ну, и загонула ты нам, Московка, загодку! Каки таки сказки нашчот труда? Век трудимся, а век не слыхали. Не живут! Не быват!
— Как не быват? Может волшебны: кто-ле помогает или мешает, кто-ле работает, а другой смиется, кто-ле с умом, а новой без ума.
Скоморох ввернул:
Фалилей, Фалилей,
Навалил в поле елей,
Пришол к жонки спрашивать,
Куда елки снашивать?
Ты, дурак, не спрашивай,
Навалил, дак снашивай!
Московка улыбнулась и продолжала.
— Наконец, просто расскажите Олександр Ондреїч, про свой труд. Да у вас должно быть множество приключений на море…
Дед, внимательно слушавший, сказал деловито и основательно:
— Ведь какие бывальшьчыны бывали, — никакая типография не сочинит теперь. Уж не знать, кака товда типография сочиняла!
Московка готова была поцеловать деда от восхищенья.
— Вот, вот! Ну, Олександр Ондреїч, начинайте, с вас и пойдет, потом Махонька про женский труд, про хозяйство, либо пряжу…
Помор ответил:
— Нет, я сказку таки надумал. Думаю, што очень подходячая…
— К моменту!
Это опять ввернул Скоморох, с торжествующим видом оглядывая всех.
Помор откашлялся и начал.
41. Гордая царевна
Я вам про государя одново расскажу. У нево в молодых годах супруга умерла и сына оставила лет двух. Можно бы и жениться ему, да он не мечтал.
И дорос сын Ваня до семнадцати годов. Тут опять министры к императору подступили: ваше императорское величество, вам бы женитьса.
— Я не прочь.
И стали присылать ему партреты разных там и княжеских, и королевских, и царских дочерей. И были все эти партреты заключены в громадну рамку и задернуты занавесом зеленово атласа.
Однажды император уехал на охоту, а прынц Ваня ходит по дворцу и зашел в императорску спальну.
— Ах, у папаши спальна роскошно убрана!
И лег на кровать. И видит зеленово атласа занавеса. Он ей оддернул. В большом формате громаднейша рамка и там партреты. И одна красавица очень ему полюбилась.
Коhда император вернулса с охоты, сын говорит ему:
— Папаша, я женитьса хочу.
— Што ты, Ваня, не молод ли, ведь у тебя и усов не видать?
— Нет, папаша, я решил.
— Ну, а естли решил, может и невесту выбрал?
— Да, папаша, я выбрал.
— Хто же?
— А вот.
И показывает партрет.
— Ах, вот што ты у меня подсмотрел. Я ведь и сам на ней думал женитьса. Ну, я уж сыну уважаю.
Ну, вот, и пишут письмо свадебно. В те времена телеграмм не было, почта из одной державы в другую, не знаю сколько, может тридцать дëн ходила, — так курьера посылали. Ну и на сей раз послали одново господина, не из простых, а высокопоставленново полковника. Император сказал ему:
— Ты обрати внимание, как тебя принимать станут, почтение все помни, ты нам передай.
Полковник отправилса. Император иностранной державы принел ево великолепно; угошшенье предлагает. Полковник отвечает:
— Я должен исполнить порученье, а потом уж угошшение. Мой император хочет своево сына женить на вашей дочери.
— Ах, я очень доволен, очень рад, я вашево императора уважаю, но извините, без согласия дочери не могу, должен ее спросить.
— Да, уж это, пожалуйста.
Император позвал дочь.
— Вот, говорит, соседний государь просит тебя за своего сына: согласна ты или нет?
— Я слыхала, што эта держава боhата и войсками сильна, но извините, я должна раньше видеть хоть партрет.
— А у полковника был с собой партрет прынца в красках. И надо то заметить, красивой был прынц, но бледной, малокровой.
Она посмотрела.
— Ах, говорит, какой бледной, как белая береза!
Бросила и наплевала на партрет. Полковник поднял партрет; што было у нево краски в крови, вся в лицо выскочила. И уехал.
После ево уезда император дочери говорит:
— Што ты наделала, ведь теперь война будет!
— А не хочу за белу печальну березу итти. Тпфу!
Она, знашь, девки ветрены.
Полковник отрапартовал все своему императору: партрет на пол бросила, плюнула, «не хочу, говорит, за белу печальну березу итти».
Старой государь разгоречилса.
— Воевать! Собирать войска!
А прынц говорит:
— Папаша, стоїт-ли людей губить, кровь проливать из-за плевка каково-то?
— Да она ведь на тебя плюнула!
— Да што, не в мою харю плюнула, а на мой партрет. Я ей без войны возьму. Дайте мне два мильёна.
Ну што императору для своево сына два мильёна? Он, разумеется, дал. Прынц призвал корабельнево мастера.
— Эти мне корабли не годятса, надо мне новой системы.
И огнестрельная оружия была тоhда плохая. Так новую потребовал. Корабельный мастер построїл корабли новой системы, и прынц нагрузил їх товаром. И каким товаром?! Все боле для дам да для девиц: фруктами и кустюмами новой формы. Все генералы поехали капитанами. Вот подъежжают они к иностранной державы, он їм заявляет:
— От высшаво до нижнево чина все под коммерческим флагом.
— Слушаем, ваше императорско высочество.
— Меня по титулу не называть. Я купец Михайлов.
— Слушаем, ваше степенсво!
Ну, вот. Приехали в столичной там город. Ваня зафрахтовал несколько лавок и стал торговать. Молоды иностранны купцы наехали, торгуют прекрасныма матерьями, — уж и Дворцовы запохаживали горнишныя, потом и фрелины. Молодой хозеїн, два подручных (уже он видит по їх значкам, што фрелины) расшаркались, материї выложили прекрасныя, а дешево, ужасно дешево! Фрелины рассказали старшой фрелины и старшая фрелина поехала; вернулась довольна и докладыват императорской дочери.
— Молоды иностранны купцы наехали, торгуют заграничныма матерьями, а дешево, ужасно дешево!
— Што же, может товар краденой?
— Не знаю, краденой или ворованной, а только дешево!
На завтра императорска дочь поехала. И корета подъехала акурат к той магазины, где прынц.
Ваня видит императорска корета, мигнул подручным, те расшаркнулись, выложили материй розовых, морей в клетку. А дешево, ужасно дешево! Фруктами угошшают. Ну, императорска дочь и фрелины много есть не стали, не просты девки; попробовали и ладно.
Она не узнала прынца. Он был малокровой, а тут повлиял на нево морской воздух и климат здешной державы: он стал полнокровой и похорошел мушшина. Влюбилась она в купца. Стала каждой день к нему ездить. И до тово напосещалась, все бы в магазины жила. Што ей делать? Закон не гласит, штобы ей за купца вытти, не оддаст папаша. Все, што было на уми, она ему написала в письме (она горячая была) и подала ему вместе с деньгами (тут рашшот пришол). Он увидал письмо и хотел так ево в корман, а она ему:
— Нет, уж вы постарайтесь прочитать и ответ дайте.
А уж она всех фрелин услала к коретам посмотреть, штобы горнишныя материй не помяли.
Они наедине. Он письмо прочел, а в письме коротко и ясно: «Естли желаете ко мне в гости ходить, то ройте подкоп, вы в своей магазины, я с своей стороны». Тут и плант приложен.
— Ваше императорско высочество, да што мне за это будет, естли узнают?
— Не беспокойтесь, нихто не узнат. Подряд надо делать тайно.
— А естли полиция увидит?
— Полиция будет слепа.
Ну вот, и нанели они подрядчиков делать подкоп. Он с своей стороны, она с своей. Эти подрядчики между собой знакомы, встречаютса, разговаривают.
— У тебя есть подряд?
— Есть.
— Выгодной?
— Да, денех масса! Только куда копаемса? Не в ад-ли? А у тебя? Есть работа?
— Есть.
— Выгодна?
— Да, очень выгодна.
— А где?
— Тайна.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делаетса, однако же скоре, чем наша поморска железна дорога. И на двадцать седьмой день (они немного не сошлись, так поларшина оставалось), голоса слышны уже за стенкой, вбежал к Ване подрядчик бледной, как печка.
— Докопались до ада, черти слышны!
— Ничево, пробивайте стенку, не черти!
А тот отряд прибежал к ней:
— Ваше императорско высочество, до ада докопались, черти слышны!
— Это не черти, ваши знакомые. Фрелина, иди с ними, воодушеви їх.
Ну, и действительно, пробили стенку: все знакомы. Подрядчики друг на друга смотрят:
— Вот наша тайна и открылась.
Коhда у них сошлось этот канал, императорска дочь и говорит отцу:
— Папаша, нельзя-ли так сделать, штоб по таким-то и таким-то улицам после десети часов вечера не ездили (боїтся обвала).
— А што, душа моя?
— Да гром такой, не дает спать, голова болит.
— Ах, это, душа моя, можно.
И распорядилса, штобы с девети часов езды не было.
И стали они друг к другу в гости ходить. Вот раз Ваня приходит такой кручинной, такой печальной.
— Ваня, што с тобой, што с вами?
— Ах, друг милой, ведь я проторговалса, а ведь ужасно как дешево вам материї продавал, я два мильёна потерял.
— Ваня, да я сейчас тебе два мильёна вынесу.
— Нет, честь моя все равно потеряна. Я домой поеду!
— Ваня, а я как-же?
— Вы дома, а мне надо ехать.
Любовь все заставлят делать.
— Ваня, я с тобой убегу!
— Ну, я севодня спать хочу. А ты завтра будь готова. Я поеду горной дорогой, много вешшей с собой не бери, один кустюм с собой, другой получше, в случае под венец.
Он нанел корету, маршрут весь записан. Они и убежали ночью. Бегут следующей день и следующую ночь. Он знает хорошо, што погоня будет, надо загримировать себя. Она сделалась девушкой-крестьянкой, он мужиком; взяли уж не корету, телёгу, едут. И действительно была погоня, їх же все спрашивали, не видали-ли кореты? Они ответили, што не видали.
Ваня говорит:
— Ну, вот видишь. Естли бы не переоделись, вас бы вернули, а меня бы арестовали. А знаешь што, друг мой, эта станция маленька, погода прекрасна, пойдем пешком, приберегем денех.
— Ваня, да ведь я каково роду, где я пешком ходила?
— Да ничево, попробуйте.
Ну, действительно, не привышна ходить, ноги у ей опухли, замучилась.
— Хоть тово дороже плати, пешком не пойду.
— Нет, нет.
А потом проехали несколько станций, он опять: «Погода прекрасна, станция коротенька, пройдемса пешком».
А он депеши посылает своему отцу государю с каждой станции, и ответы получает, но ей не говорит.
Наконец доплелись до столичново города. Ваня говорит:
— У нас квартиры дороги, найдем у заставы.
— Ваня, ведь у меня есть два мильёна с собой.
— Это каки деньги, у нас все ужасно дорого: эти деньги надо на старость беречь, а теперь надо работы искать. Пошел он во дворец. Государь обрадовалса.
— Ну, што, Ваня, как дела?
Ваня рассказал.
— Зачем ты ей томишь? Объяснись ей, што ты царской сын.
— Нет, так надо, пусть не плюет на мою карточку. А теперь мне топор нужно достать.
— Да зачем тебе топор?
— Надо.
Дали ему топор и корету подали. Ваня в кореты проехал полдороги, с собой берет топор, сошел с кучера, идет домой; пришел кручинной, сел и топор в руках держит.
— Не мог ваканциї найти, так я уж нанелса дрова рубить.
— Ваня, да у нас деньги есть.
— Деньги надо беречь. У нас все дорого. Я и вам дело нашел: торговать горшками будете. Я вам купил десять тысяч горшков.
— Ваня, да вы забыли, каково я роду. Я и торговать не умею.
— Привыкнете, дело простое: там из парусинки сделана палаточка, девушка с вами будет, она будет продавать, вам денежки подавать, а вы будете в сумочку складывать, только и всево. Девушка вас проводит…
И действительно. На другой день по уходу ево через полчаса пришла девушка из дворцовых горничных, образованная и повела ее. Идут, а впереди казак, сзади казак, полиция конная. Она и говорит:
— Как у вас ходить не свободно.
Между тем это охрана для ей: знают, што царска невеста идет. Пришли в палаточку, там десять тысяч горшков, девушка продает, ей денежки подает. Вдруг… только земля дрожит, прокатил полк кавалериї. Тр… р… р…
Черепками не расторгуешьса: у нас все горшки купили по дешевой цены, надо домой итти.
Приходит домой, рассказывает хозяйки, как было.
— Естли бы вольны разбили, я бы подала прошение губернатору, но на щет императорской кавалериї не посмела.
— Да я вам тоже не советую, ничево не выйдет.
Ваня приходит, говорит:
— Слышал, слышал я о вашем нешшастьї. Я купил вам балаган, двенадцать самоваров и посуду; сбитнем торговать будете.
— Ваня, да што вы? Да ведь я каково роду? Я ведь непривышна.
— Ничево, девушка вам поможет.
На другой день опять пошла с ей девушка, привела в балаган: там самовары кипят, девушка сбитень наливает, торгует, ей денежки подавает.
Вдруг пришел полк солдат.
— Повзводно! Заходи взвод! Выпивай сбитню! Сбитню!
— Нету.
— А нету? Бей посуду, ломай самовары!
Чинно, благородно побили всю посуду.
— Чорт с їм с ломом, пойдем домой!
Приходят. Ваня уже там.
— Слышал, слышал о вашем нешшастьї. Ну, я вам другое занятие нашел. Во дворце ишшут прачку, непременно иностранку.
— Ваня, што вы? Да ты забыл, каково я роду?! Да я непривышна, я и не умею.
— Неужели? А я сдуру нахвалил вас. Ну, как-нибудь привыкните.
На другое утро пришел уже мушшина, прилично одетый, повел ей во дворец. Она идет и думат:
— Да, было время: из этого дворца прынц на мне сваталса, а я на ево партрет наплевала, а теперь мне приходитса на ево стирать.
Привели ей на белу кухню, посадили на диванчик отдыхать.
— Я, говорит, прачка, стирать пришла.
— Да, ничево, посидите, отдохните.
И отдыхала она полтора часа.
Наконец идет горнишна и несет манишку, воротничек и зарукавье на серебряном подносе: прынц просит выстирать.
Дали ей таз с теплой водой, мыло. Принелась она бедна стирать. Не умеет. Сама полокот перемокла, ну, што, действительно никовда…
— Позвольте, я, говорит, горнишна.
Сейчас это взела, перестирала, выгладила, на поднос сложила…
— Пожалуйста, несите.
— Вы стирали, вы и несите.
— Нет, прынц просил, штобы вы сами.
Пошла она бедна, боїтса этово прынца, так у ей ноги и подъежжают.
Одно думат: вот-вот в обморок меня бросит…
А Ваня уже тут лежит на диване, прикрыт шелковым летним одеялом и газетой закрылса. Голос изменил.
— Кто тут?
— Прачка.
— А, прачка.
И сто рублей ей на поднос положил.
Пришла она домой, Ваня уж там, доволен, што прынц сто рублей дал.
— Ну, вот и пошел живот на отворот!
К вечеру вдруг из дворца за нею: во дворце празник будет, пир. Велено всем приходить. Ваня ей и говорит:
— Вы, ваше императорско высочество, привыкли во дворцах бывать, а я никоhда не был, принесите мне грушу, да две конфеты.
— Ваня, да што ты! Как это можно?
— Ничево, все так делают; спустите незаметно в корман.
И приметал ей корман к платью на живу нитку. Приходит она во дворец. Думала, где-нибудь у стенки стоять будет — нет: ей на перво место сажают, напротив прынца.
Она взглянула.
— Ах, на Ваню как похож!
И не смела больше глядеть, только думат, как бы для Вани грушу да две конфеты унести. И спустила в корман незаметно.
Оркестр заиграл. И эх, пары вальса!
Министры подступили к прынцу.
— Што же вы не танцуете, ваше императорско высочесво?
— Пары нет. А впрочем, естли позволите…
И к ей. Ну, она повинуетса, бедна. Но это она умет.
Танцовать она умет, и їми любуютса.
А Ваня и оборвал ей корман: «Острамлю ешшо раз».
Груша и две конфеты покатились.
— Што это? Ах, как стыдно!
С ней удар. Она без чусв. Унесли без движения.
Дохтор билса два часа. Фрелины в ванны ей обмывали. Наконец очнулас. Спрашивает: «Што со мной было?» Ей уговорили, што ничево особенново, только дурно сделалось. Про грушу ни слова. А потом ейныи кустюм подвенечной ей же надевают и ротонду подают. И везут к собору или там к керке, естли в Неметчине было (не знаю, где) и объявляют, што прынц будет с ей венчаться. Она и ничево сказать не посмела, што Ваню любит.
Овенчали їх. Свадебной пир запоходил за полночь. Все веселы, молодой веселой, а молода кручинна, все думат, как она мужу скажет, што Ваню любит. Наконец, остались они наедине. Он и заговорит мяхко, своїм голосом. Она вглянула и падат на коленки:
— Ваня, душа моя, прости меня, што я на партрет твой наплевала.
— Прости ты меня, душа моя: я тебя и пешком ходить научил, и торговать заставил, и воровать научил!
И молода повеселела. А тут скоро и ейный отец император с приданным наехал.
Сказка привела всех в восхищение, а народу набиралось все больше и больше. Действовал «радиосарафан». Вся деревня уже знала, что сегодня придет пароход; ребята, которых вчера матери спустили купаться, а они «прокупались» целый день, насказали чудес про сказки. Слушок давно уж есть. Надо проверить — посмотреть отъезжающих да своим снести подорожники: проелись на берегу. Прибежала и Олександра с Андиги: принесла деду туесок масла да огромный клуб бечевки.
Дед взял на зуб, растрепал конец, посмотрел на свет и поблагодарил.
— Гожа.
И пришел в мягкое настроение.
— Олександр Ондреевич, вот видите и нашлась сказка, ну, ешшо!
— Нет, уж устал. Расскажу разве про большу неожиданность в море. Неожиданность больша, а быличка не велика. И Помор начал.
42. Неожиданность
Опривык ко всему. На Мурман стал ходить после рекрутсково набору. На шнеке. Видали эту посудину? В бурю только и спасаютса: рогозу намочишь салом и вывесят с бортов; волна подойдет, — от нево лава волну разбиват. Раз погода пала. «Михайла Ломоносова» видали? Так киль ево видно было, так ево катало.
Стретили мы норвецько судно и, шутя, поднели рыбу. «Купите, мол!» Вдруг пароход свисток дал, ход замедлил, мы подплыли. Капитан нам бутылку рома показыват. Мы ему рыбину подали, он нам рому. И разошлись. Я говорю: «Ребята, на море пить нельзя, на берегу выпьем». — «Знаем, што нельзя!» А тут случилась погода, а мы все пьяны, не утерпели. Заходить надо в становишше. Тут ешшо одна шнека стретилась. Они пошли карабельним, а мы бойным форватером. И грести — не гребем, и править — не правим.
Коршик без памети лежит. Бьет нас, материк на себя не принимает. С берега глядят:
— Люди пьяны, разобьет их сейчас!
— Эти уж потонут!
А тут выкинуло нас на берег и все сохранны.
У меня хмель сразу пробрало, а коршика водой отливали — все спал.
Махонька что-то надумала и потому, едва кончилась «Неожиданность», она начала.
43. Предел
Я не преха уж, ницего не преду. Быват, и не про меня сказано, бывал, и про жонку каку: не предет ницего.
Муж и говорит:
— Пошто ницего не предешь? Я помру, цем закроешь?
— У меня наношено клубьев: сусек в амбаре накладен.
— Пойдем, посмотрим.
— А, пойдем.
У ней только и напредено, што один клуб, да один простень.
В сусек залезла, подала ему простень.
— Вот клуб, вот простень. Вот клуб, вот простень! Вишь, сколько накладено. Поди, секи мотовило.
Мужик пошел секчи. Пошел дорогою, и она прямою, да и села под кусты.
Сидит. Мужик пришел, начинает секчи, а она крыцит:
Цили, вили,
Не секи, муж,
Мотовили,
Дети не будут,
Жона помрет.
Мужик поглядел, поглядел, кака пташиця поет, да и запоходил домой, а жона наперед угодила, да и спрашивает:
— Ссек-ли мотовило?
— Нет, цыпка крыцит:
Цили, вили,
Не секи, муж,
Мотовили,
Дети не будут,
Жона помрет.
— Ну, теперь помру, цем будешь меня покрывать?
— Да покрою, помри только.
Мужик повалился нарочно, а на завтра помер.
Она стала мотать на голову да на палец на ногу и запела:
Был жил, как гусельцы,
Растенулся, как струноцьки.
Мужик и скоцил и схватил бабу:
— А, меня так покрывать?
Да и поцял ю колотить, да трепать.
Скоморох на эту сказку отозвался песней. Конечно, он обращался к молодке, благо ее звали Дуней. И вертелся около нее, и обнимал ее, а она дала ему тумака очень весело и незлобиво.
Дуня, Дуня, Дунея,
Дуня тонка — прядея,
Дуня пряла и вила
По три ниточки в денек
Во неделю простенек,
Во годок Дуня моток, —
Мотовильце с локоток,
В пять годов Дуня красна:
В том пройдет у ней весна.
Тут уж не вынесла и Махонька, скороговоркой проговоривши:
— На вечорках поем, кому нать спеть. Как девка зацнет кланяться, так и перестанут. Котора знает, та уж не даст петь.
И старушка запела.
44. ХозяюшкаПесня
Тонко-то, долго-то — Авдотьїн жених,
Калина-малина.
Да толста-та охомяка — Олександры жених,
Калина-малина.
Цернобров, церноглаз — то Варварин жених,
Калина-малина.
А косы-ти глазишша—їришин жених,
Калина-малина.
Тонко-то, долго-то — зароды метать,
Калина-малина.
А толста-та охомяка — та вода волоцить,
Калина-малина.
Цернобров, церноглаз — тот посвистывать горазд,
Калина-малина.
А косы-ти глазишша — овин молотить,
Калина-малина.
Овин загорел и косой заревел,
Калина-малина.
Итти было к жонушки позавтракати,
Калина-малина.
«Распроклятой ты, косой, недосуг ко мне пришел,
Калина-малина.
Надо детоцек кацять, да телятоцек поїть,
Калина-малина.
Да телятоцек поїть и квашонку разводить».
Калина-малина.
Три недели квашня кисла, не выкисла,
Калина-малина.
На четвертую неделю стала пенитця,
Калина-малина.
Да тесто тенитця,
Калина-малина.
Што на пяту-ту неделю,
Калина-малина.
Стали хлебы катать,
Калина-малина.
Она по полу катала,
Калина-малина.
По подлавицью валяла,
Калина-малина.
На пеци в углу пекла,
Калина-малина.
Кохти-нохти обожгла,
Калина-малина.
Коровая не нашла,
Калина-малина.
Склалась в коробок,
Калина-малина.
Потенулась в городок,
Калина-малина.
Становилась во рядок,
Калина-малина.
Тут и шли, прошли купци,
Калина-малина.
Пинежана-торговци,
Калина-малина.
Они хлеба не купили,
Калина-малина.
Только цену наложили,
Калина-малина.
По три деньги коровай,
Калина-малина.
Куда хошь его девай,
Калина-малина.
Хоть свиньям отдавай,
Калина-малина.
Свины хлебы полизали,
Калина-малина.
Три недели пролежали,
Калина-малина.
На четверту-ту неделю
Калина-малина.
Стали свины пропадать,
Калина-малина.
Да Їришу проклинать,
Калина-малина.
«Распроклятая Їриша,
Калина-малина.
Эких хлебов напекла,
Калина-малина.
Всех свиней тех извела».
Свою песню бабушка заключила словами:
— У нас Їриша была. Дак до того выпоем, што заплацëт.
Наступал черед деда. Он долго копался в своем пехтере, наконец достал узелок, развернул тщательно завернутую в несколько бумаг небольшую пачку листков, исписанных старательным старинным почерком.
— Прочитай! Я неграмотной.
— А хранишь? Што это?
— Храню. Приятеля моего, бывшего при утоплении, записи. Он с гумагой да с карандашом не раставалсе. Всяку глупось писал. Дак при утоплении карандаш и гумага не замокли. Он на днишши карбаса записывал, после уж дома переписал и мне дал. Очень мы дружили с покойным. Он с Неноксы. Часто бывал у нас.
Был голодной год (1852), и в мае месяце двадцать два человека поехали на большом карбасе из Неноксы в Архангельско за семенами жита. Нагрузились. Карбас был на тысечу пудов. На обратном пути пала погода. 6-го мая…
И, никак не предвидя такого случая, вместо того, чтоб записывать, Московка стала громко читать.
45. Гибельное описание(дневник)
… тел заснуть, так мы ему закричали: «Кологриев, не спи! Иди в руль править». А Максим вертится и править не может на волнах. Той же минуты приходил он, Кологриев, к рулю, взглянул: тут воды довольное количество в карбасе. Он закричал: «Батюшки, лейте воду из карбаса». Приходят к помпы Иван Богданов, Осип Тячкин; начали лить воду в носу и кормы, кто чем может, в помпа не берет воды, оттого что сломалась. Хозяина забранили. Тут закричали: «Братцы, ройте мешки с житом в воду, а не то мы потонем». Несколько успели, швырили, но в ту же минуту, погодой, ветром, морскими волнами налило наш карбас и опрокинуло несколько раз вверх колодою. Продчих всех людей охватило от колоды прочь на волнах. Хотя выстали из воды, но не успели захватиться, а нам четырем человекам — Мирону Кологриеву, Афанасью и Степану Тячкиным и Лукияну Лгалову, невидимо бог пособил захватиться за колоду и вытянуться из воды на оную с великим трудом и с разбитыми на себе ранами. Но, когда опрокидывало, тогда Кологриева, схватя за левую ногу Ион Мусников (а Кологриев не захватясь еще ни за что) и обгрузил его в воду, то не знай каким образом выстал из воды немного, успел захватиться за колоду; тогда товарищ Афанасий подал ему руку, пособил вытянуться и, взглянувши на ногу, — сапога нет; его сдернул Ион и сам с ним остался в воды с другими товарищами.
А нас на боку карбаса понесло по ветру и морским волнам на средину моря. Когда карбас обтонул с нами, в то время были от берегу, т. е. от земли, примерно расстоянием в пяти верстах, а после понесло и т. д. Сначала можно было видеть своя родима сторона, а после пронесло ее и принесло к Летним горам; того же дня вечером подул от них сменный ветер, т. е. западный. Понесло с прибылой водой прочь назад, обратно, где опрокидывало. Уж и весьма близко подносило к тому месту.
Поутру седьмого числа подул сменный ветер, т. е. обедник. Но с ветром, палою водою, понесло опять на средину моря, только что едва можно было видеть та и другая сторона земли. Пронесло Летние и Зимние горы, подносило близко Терского берега (примерно в 15 верстах), и вдруг подул с него ветер Запад. Понесло от него прочь на средину моря и 8-го числа пополудни показались нам Зимние горы и подносило к ним ближее. Но только что носило наш карбас на боку, а не вверх колодою, оттого что не давала опруживаться мачта и рей с парусом, который был не успет обронить при утоплении.
После того вздумали обранивать мачту из своего места, чтобы освободить карбас. Сначала на верхнем боку карбаса снасти развизали; при перешвы есть железная обойма, через мачту таковую отстегнули. После от носу отвязывали штак, а отрезать было нечем; вынуждены были спушаться в воду для отвязывания его. Спушшались: Афанасий Тячкин[76] 6 раз без одежды (таковая была оставлена у товарищев). Лукьян Лгалов 3 раза и Степан Тячкин один раз. По нашему счастью бог пособил отвязать. Есть ли бы штаку не отвязали, то должны были потонуть, как и прочие. Вечером 8 числа отвязали этот штак, той же минуты мачта выпала из своего места, а карбас обвернулся вверх килем, т. е. вверх колодою, и мы тут же едва могли вычарапаться из воды. Придумали обворачивать этот карбас как следует быть. Стали веема четверыми, коленами в киль, а руками в воды, захватили за борт и тянули на себя, и обвернули, но того боялись, чтобы не залил он нас. Успели из воды выскочить в карбас и разселись два человека на той стороны и два на другой.
Вздумали отлить воду из него, сняли с ног по сапогу, начали лить воду. Сколько таковой не лили, убыли нет. Хоша и была — зводень придет: опять столько же. И не могли ничего сделать. В это время были мы от земли расстоянием семь верст, и усматривали, что нас стало осаживать ниже с палою водою о Зимние горы. Друг другу говорили: «Станемте, братцы, прибарахтываться, кто чем может и у кого сколько силы есть и мочи. Но естьли сюда не попадем в Зимние горы, то унесет нас с палою водою безызвестно: больше не видать нам никакой земли и погибнем».
У нас в это время было одно весло удержано при утоплении, еще взяли, отодрали от карбаса телгасины, т. е. две доски. Таковыми к берегу стали подгребать. А мы сидели в воды по поясу на перешвы во время выгребки, а у карбаса руль был на своем месте. У каюты крыши не было, таковую бросами оторвало в первый день. Когда обвертывало, в каюте было три мущины и две женщины: не видали, когда выпали. При руле румпеля не было, нечем было править. Мирон Кологриев взял руль в охапку и стал направлять карбас по воды к берегу. С весьма великим трудом прибарахтались на берег в половину Зимних гор, называемых к тони Добрынихи. Это было 9-го числа по утру. Вышли, змолились господу богу, что не погубил в глубины морские.
Носило нас по морю трое сутки, безо всякой надежды, кроме господа бога. Посидели на берегу и посоветовались, куда итти, в котору сторону. Но придумали: в Нижнюю Золотицу. Пошли о Зимние горы. Шедши по берегу, где водою, где глиною и частью наносным непроходимым хламом и по каменьям. У Мирона была одна босая нога — трудно было итти; у Афанасия было разбито тело на коленях большими ранами с повреждением костья.
Встречавшись с нами в означенных горах по берегу непроходимые с гор глиняные оплавины в воду, тут мы вынуждены были вылезать наверх их, но нельзя было прямо, а отходили в лога и текут по ним ручья, и от ручьей вылезали на горы. Но только это было весьма трудно. Господь все помогал нам грешным. Шедши горами несколько времени, пришли к логам и спустились по ним к морю, на берег. И тут же шли благо времении, так что дошли до промышленных изб на Лысуново. Обошли мы их кругом, усматривали, нет ли жителей, каковых не оказалось. Но оттудова от нас Мирон вперед ушел искать Золотицкой деревни, объявить жителям, что по берегу осталось три человека в слабом положении. Только тут это время было нас двое: Афанасий и Степан, а Лукьяна не было, оттого что не замог итти с нами и остался. После Мирона отдохнули немного и мы, потихоньку вслед за ним пошли по силы возможности, так что дошли до Вепря.
Отошли с одну версту, повалились на бугро, на возвышенное место, полежали немного и вдруг услыхали голос. Мы откликнулись: Мирон приходит обратно к нам и говорит, что дошел до реки Торожмы и не мой ей перейти, ибо она широка, брести через ней не посмел, переехать было не на чем. Вынуждены были воротиться с ним на Вепрь, в часовню. В часовне, в сенях заночевали мокрыми, холодно и голодно. Поутру встали и пошли в Золотицкую сторону, отошли с версты две. Пала сильная погода со ситом и дождем, так что не могли вперед итти, вынуждены были присесть под лесину от экой ненастной погоды. Досидели до того, что не замогли слова вымолвить, исперезябли…
Дед снова вмешался:
— Тут листочки утерялись, дак я помню, што они нашли избу промышленников, там поглодали прошлогодни хрыбых костей и пожевали воску, лежавшего за їконой. Нашли зато лодку и в ней подъехали к рыболовному судну. Далее читай.
… им со слезами: «Батюшки, помилуйте, возьмите нас с собой». Хозяева судна увидали нас гибельных людей, тотчас же на судне паруса обронили, и мы к ним подъехали. Они нас спросили: «Каки вы и откудова». А мы им сказали все подлинное, что случилось с нами. Тогда они из лодки вытянули нас на судно, завели в каюту, на постели повалили и окутали; дали они нам хлеба и говорили: «Много не ешьте, вам вредно будет, а мы хлеба не жалеем». Но мы такового есть много не смели. Хозяин судна привез нас в Золотицу 11-го числа вечером. Мирон, Степан в волость, т. е. деревню, пешком шли сами собою, а Афанасия носком несли двоима. Хозяин судна объявил жителям, что есть из них четвертый человек, остался на берегу от неизможения итти за ними. Жители деревни приказали нас Афанасия и Степана отвести на квартиру сотскому. Мирон тут с жителями остался, а для Афанасия и Степана хозяин квартиры пригласил священника. Таковый нас исповедал и узнали мы, что сего числа праздник живоначальной Троицы, в этой Золотице престольный праздник. Ночью 11-го приходил к нам старшина с понятыми, спрашивая, каки мы и откуда; обсказали ему, как и отчего случилось с нами, и объявили ему, что 4-й человек остался на берегу. Тотчас же старшина с понятыми поехал искать и нашел его не доходя Вепря с две версты: лежит на бугре. Привезли его в лодке и занесли его в ней в деревню 12-го числа. С того же числа сотский со своей квартиры перевел нас на другую по приглашению хозяина, к Степану Субботину. Жили мы с 11-го числа по двадцатое того же месяца. Воспитывал он нас и беспокоился с нами как отец родной до самого отъезда нашего домой.
Пришел к нам старшина Золотицкого волостного правления, приказал нам собраться, что вы едете сегодня домой с ямщиками в карбасе. Тогда хозяин дома благополучно нас, Афанасия Тячкина, в карбас занес, а Степан и Мирон сами шли; Лукьяна тоже носком занесли; за все наше проживание ни с кого ничего не брали. Мы хозяина отблагодарили за неоставление ихнее при нашем несчастном положении. Тогда отправились в путь по морю до деревни Козел. Тут золотицкие ямщики благополучно нас сдали козелским, те тоже провезли нас мимо Куи до деревни Мудьюги. Мудьюгское правление тоже приказало содержателю станции нас отправить в Соломбальское волостное правление.
Благополучно завели нас в ямщиковый флигирь; мы тут узнали, что здесь есть господин исправник Архангельского земского суда Антон Степанович Русецкий. Ямщики доложили ему, что есть сего числа привезены такие-то люди, из такого-то места и с такой-то стороны. Тогда он тот же час пришел к нам и распросил, отчего и как случилося. Тогда мы ему обсказали все подлинное.
После того приказал он ямщикам отправить нас куда мы желаем, но только что советывал нам в Архангельск к своим знаемым для совету с лекарями, так как мы в это время были в весьма слабом положении; наконец того сказал, что есть в Архангельске жена Афанасия: «дожидается, скоро-ли вас привезут, а не то она уедет в Мудьюгу или далее вас искать. Поезжайте в Архангельск, застанете или нет ей, чтобы она не уехала».
Тотчас же ямщики на лошадях в роспусках нас привезли к Ненокскому третьей гильдии купцу Егору Васильевичу Суровцеву. Таковый пригласил нас в свой флигель; того дня было 22-е число. Тогда его Суровцева прислуга Авдотья Лукина Карташова известила жены Афанасия на квартиры купца Михаила Васильевича Коковина. Той же минутой таковая к нам пришла. Вслед за ней Михайло Коковин послал лошадь с кучером, чтобы привезти Афанасия от Суровцева. Афанасий был привезен к Коковину, но на другой день 23-го числа Афанасия перевез к себе крестный отец, купец Иван Михайлович Коковин на квартиру и пригласил для его лекаря портового Ефима Яковлевича господина Серикова для присмотра за слабым здоровьем и выписки из аптеки необходимых требуемых лекарств. А Евгений Васильевич Суровцев для Кологриева, Тячкина и Лгалова тоже пригласил лекаря господина Стерня.
Лукьян Лгалов 25-го числа сего месяца помер.
Жили мы с 22-го мая по 10-е июня. Из домов приехали за нами и увезли нас в Неноксу. Только что весьма было долгое время не могли излечить на себе ран от простуды, отчего и в настоящее время в ногах ломотою в костях предвозвещают ненастную и сырую, мокрую погоду, в чем и удостоверяем своим подписом.
К этому присовокупляю, что по приезду домой я узнал от своих домашних, что по нас был совершен заочный отпев и несколько раз отслужены были панихиды. С того времени звали нас «отпетыми».
Чтение этих листков произвело особенное впечатление на ребят, и вместе с облегченными вздохами послышалось:
— Все же спаслись!
— Один-то пропал!
— Хошь бы сразу.
И Помор заметил:
— Одны спаслис, други погинули. Это уж што на нашем деле! Одна могила — мокрая! Да все равно. Только жонки на глядне вопят. Это смотреть не переносно.
Московка обратилась к деду:
— Ну, дедушко, развесели нас какой-ле сказочкой!
— Не стану сказывать! Ешьчо на поганом слове помрешь! Надо о смерти думать! Это тебе хлебы, што списываеш?
— Хлебы!
— Ну, естьли хлебы, я тебе лучша про Олександра Македонского расскажу. Олександра Македонского знаш? Слыхала? Это как он архиреем был, ковда ешьчо пророк Илья патриархом был?
Ко всему привыкла Московка, но тут и она ошеломилась. Однако с привычным интересом она готовилась уже записывать про Олександра Македонского, как две девочки пристали к деду:
— Дедушко! Сказочку! Любую!
Дед погладил их по головам и весь обмяк:
— Вот таки-жа внучки у меня! Ну, ладно уж, знаю вашу любую!
Девочки зашептали, как бы подсказывая вперед, а дед говорил.
46. Жерновца
Живало-бывало кот, дрозд да петушок. Кот да дрозд дрова рубили, а петушок домовичал — на печном ето деле.
Были у него жерновца знаменисты: как вернешь — вылетит пирожок да каши горшок.
Царьсво было близко. Царю антиресно, чем они кормятця, како у їх пепелишшо? Ему говорят: ни горшка, ни ложки, ницего у їх нет.
— Хто же у їх мелит?
— Не знам, не петух-ли?
И послал царь слугу все разузнать. Царской слуга вернулся и рассказал.
— Дейсвительно, пишша хороша, у їх есь способие хорошее — жерновца: петух как вернет, дак вылетит пирожок да каши горшок.
Царь говорит слуги:
— Поди, принеси эти жерновца.
— Они без їх пропадут.
— Пропадут, так и што!
Пошел слуга за жерновцами. Петух на голову клюет:
— Мы замрем без їх.
Слуга все-ж унес жерновца. Царь доволен: вертит, да ес.
Петух налетел, царя стал в голову долбить.
— Царь, отдай мої жерновца!
Тот крыцыт:
— Да што вы не можете унеть? Снесите к коням петуха: они его стопчют.
Снесли петуха на конюшой двор, а петушок в шшелину ушел.
У государя залив воды был. Вот петух стал к воды задом и заприговаривал.
— Жопа пей. Жопа выпей все.
Жопа и выпила все.
И петух опять налетел к царю:
— Царь, отдай мої жерновца.
— Да што это? Бросьте его в огонь!
Схватили петуха, огонь развели, бросили в огонь.
А петух:
— Жопа лей, жопа лей, жопа лей, жопа вылей все.
И залил огонь. Опеть к царю. Налетел — їсь не дает, орет:
— Царь, отдай мої жерновца!
— Да што вы осилить его не можете? Отрубите голову, изжарьте, дак я съїм этого мерзавца.
Вот изжарили петуха и царю подали. Он голову съїл и пошел на двор. Петух орет:
— Кукареку! Из жопы еду!
Царь вопит:
— Отрубите голову!
Стали рубить голову, и царю жопу отрубили.
Позабавились, а тут и уха поспела. Александра с Андиги принесла свежей рыбки для сказочников. Помор вынул кусок колбасы, а дед значительно сказал:
— Думаю, в калбас не все свинину кладут. Думат и пропасть кладут!
В это время Скоморох ударил себя по лбу и убил овода:
— Птички-синички, дак, пожалуйста, живите, а што этот вредной элемент… дак его бить надо! — А вот, Московка, отгони загадку! Я теперь загону загадку таку, што помуциссе. Ты нам затонула сегодня, ну-ка, как твой котел поварит? «По полу шшуп, по лавки шшуп, дошшупался до правды — правда мохната, на середке дыра». Ну-ка?
Московка смущенно молчала.
Все наслаждались ее молчанием, пока молодка, сидевшая тут же, не сжалилась.
— Да не бойся, баушка! Отгодка — малиця!
Все засмеялись. А потом, удивляясь, что нет парохода, решили соснуть и задремали под пенье молодки, баюкавшей сына:
Бай, бай, мое дитятко!
Спи, дитя, здорово.
Ставай весело.
Выростешь большой,
Будешь рыбку ловить,
Будешь мамку кормить.
Спи до поры,
Не здымай головы.
Выздынешь головку,
В лоб — колотовку!
— Дак ведь и нахлопам, — шепнула засыпающая Махонька.
После короткого сна вновь принялись за сказки. Федосей Павлинович начал.
47. Ваня и Даша
Отец и мать умерли. Осталис Даша да Ваня.
Ваня умняк был, а Даша немного лабутка была.
А родители їхни тормошили — немного торговали. Осталось денег немного и товары.
Ваня и говорит:
— Штобы лишной траты не было, давай закопам деньги в туесе.
— Давай.
— Нам, Даша, дров запасать надо.
И поехал в лес, а Даша топит.
Ваня в лесу ждет, думат: скоро Даша придет, обед принесет.
А Даша одна хозяйсвует:
— Ах, Ваня коклетку любит, я ему коклетку испеку.
Она коклетку стала печь.
— Ах, Ваня уксус любит, в кажно место уксус ложит.
Побежала в погреб, кран у боцки отцинила…
— Ах, у меня коклетка там сгорит!
Уксус бросила, побежала в избу, а коклетка уж готово: сгорела.
Вынела из пецки, церна, как угольё, на стол положила.
— Ах, у меня там кран открыт, уксус выбежит!
Прибежала в погреб, а уксус уж весь выбежал, готово. Лужа большашша. Она схватила мешок тут с крупцяткой был, да мукой все засцяла. Сухо теперь!
— Ах, у меня котанко коклетку съїст.
Побежала в избу, а уж готово: котанко коклетку съїл. Вот тебе: ни коклетки, ни уксусу, ни муки. Вот посуды красной везут: крынок, латок, горшков…
— Кому горшков, горшков! Красавица, не нать-ле горшки?
— Да уж как не нать? Надобы. Да денег нету.
— Поишши! Найдутся-ле hде?
— Есь, да не настояшши.
— Каки таки не настояшши?
— А таки, которы в земли закопаны.
— Ницего, неси!
Она принесла полон туес денег; золоты там, серебрены…
— Ницего, годятця!
И выложил полон воз горшков. Ну, много-ле те стоят глинены горшки? Каки деньги взел!
Вот она кругом посуды наклала в избы. Ваня пришел.
— Н-на! Што это?
— Это хозейсьво.
— Куда столько?
— Я люблю посуды много.
— Нде взела?
— Н-на! Купила!
— Да hде деньги брала?
— Я те отдала, што в земли закопаны.
— Эх, Даша, Даша! Как теперь хозейсвовать будем? И муку извела, уксус упустила, коклетку сожгла. Не в люди-ле итти? Нам жить дома нецем. Пеки подорожники. У нас кружок масла есь, да хлеб; и готово! Хлеб в котомоцьку, кружок масла под мышку. Да стали запоходить, Даша двери взела: дома все запирались дверями.
Пошли. С горушки она масло упустила.
— Ишь, покатился кружок: домой захотил!
Шли, шли и опристали. Ваня на сосну полез: огни смотрять. Кругом зверьё ходит.
— Знаш, Даша, полезем на сосну ноцевать, как бы нас тут медведь не съїл.
— Ну, штож? Давай!
Поехали на сосну, она двери с собой волочит.
— Даша, куда этта?
— Да! На сосны ноцевать, да штоб дверями не заперетьсе?! Я буюс.
Ну и поехали там с дверью, не знаю уж, как заспали.
Горшешник мимо ехал, тож сед под сосной: охота деньги пошшитать.
— Эх, хороши деньги! Ох, стыдно! Глупу девку оманул, ведь видать уж, што глупа.
А тут Даша двери уронила.
— Батюшки! С сосны двери падают! Это меня боh наказал, што зря деушку оманул.
Мужик оступился этих денег, коня хлеснул, да и поехал.
А тут Ваня с Дашей с сосны слезли, тут їхной туесок полной денег стоіт… И пошли домой хозеисвовать.
Глядя на милых, впившихся глазами ребят, Ошкуй, улы баясь, завел вторую.
48. Лешева репа
Посеял мужик репу, а старуха заругалась, зачем репу сеял. Вот время доспело, старик и спрашиват:
— Старуха, не бывала на Лисьей горки, репы не смотрела?
— Н-на! Никакой репы не родилось. Было тебе говорено.
Пошел старик на репишше: эдаки наперски. Только поле затратили.
— Лешему бы всю репу!
И собирать не стал. А на другой год не стерпел — опеть репу посеял, и уродилась репа отчаянно блюдце. Принес старухи показать, она не верит.
— Поди, дикарь, чужу принес.
— А вот возьму мешков, на телёге приеду да привезу тебе воз, тоhда…
И поехал. Приехал на место, а там леший стоїт.
— Моя репа, не дам!
— Я сеял, — моя!
— Сеял ты, а ростил я. Сам сказал, што мне репа.
Старик одумал:
— Я на цем приеду за репой, ты узнай. Узнашь, дак твоя репа.
Пошел старик домой, телёгу с мешками оставил на горки, взял старуху с собой, волосы расплел, — становись на корачки!
Сам на старуху сел: вези!
— Нде мне на эку гору зняться?
— Молчи, за репой едем.
На гору вызнелись. У старухи волосы больши.
Леший ходит кругом — кругом волосы.
— Што тако? Овця? Нет, не овця — больно мохнато.
— Не знаю… Старик, бери репу!
Старуха волосы заплела и стала рвать репу. Дак мешков не хватило…
Теперь был черед за Скоморохом, и все предвкушали веселье. Дед заканчивал прелестный маленький невод. Только поплавков не хватало. Но, подняв на Скомороха глаза, дед сплюнул, забрал работу и отошел в сторону на другой конец плошадки.
Скоморох хотел было начать, но свиснул пароход, и все зашевелились. Скоморох крикнул:
— Стой! Сами знаете, ешшо с лодок примать станет, тихим ходом поползет. Долго-ль в котомоцьку собраться? Слушайте!
И рассказал.
49. Куроптев
Куроптев навоевался, по окопам навалялся, всех вшей досыта накормил, тогда службе еговой строк вышел. Можот итти на все четыре стороны, куда любо. А у Куроптева не было ни кола, ни двора, ни малого живота, ни образа помолицца, ни веревки задавицца, ни ножа, чем зарезацца. Идет он, идет день до вечера, и тут ноги шагать перестали. Сел край дороги и разгоревался. У птицы гнездо, у зверя нора, а человеку некуда голова преклонить. Хотел закурить, — табаку нет. И вдруг смотрит, — около человек взялся, такой хорошо оденой и говорит:
— Куда, Куроптев, пошел?
Присел этот человек рядом, и всю ему Куроптев жись свою рассказал, как воевал, как в окопах позорился.
Человек, выслушав, говорит:
— Правильной ты, Куроптев, человек. В рай хочешь?
— Как это понимать, в рай…
— Очень просто: записку дам и вне очереди.
Этот прохожий был сам боh, а Куроптев не знат и ничего понеть не можот:
— В рай, конешно, приятно, но как туда попась, и чья дорога, и нать-ли помирать?
Боh в книжечке черкнул, листок вырвал:
— Держи, предъявишь Петру ключарю. До утра иди прямо, о всхожем поверни на восток, в павечерии возьмессе в царсви небесном.
Куроптеву выбирать не из чего. Он сделал налево кругом, да и зашагал.
Утром поворотил на солнце. О вечерней зори уздрел каменны ограды. У ворот позвонился. Отворили. Документ проверили, все правильно. По книгам провели. Райско-нетленно обмундирование выдали — проходи, блаженствуй. В раю худо-ли? Сады, винограды, палаты, фонтаны! В раю рано ставать не надо, на работу не гонят, ни в поле, ни пахать, ни молотить, ни по дрова ехать. Поокруг празник.
Куроптев отоспался, отъелся, ко всему пригляделся. И што же это? Ему не весело стало. Што случилось? А покурить захотел. Спросить неловко. Какой же в раю табак? Весь парень приуныл, весь поблек. Все сады, все кустики обшарил, нет ли где окурочка, — не нашел. С горя што придумал: веревочку нашел, мелом намелил, давай на главной просеки лужайку мерять да колье вбивать.
Праведны понеть не можут, што он творит.
— Куроптев, ты што затеял?
— Я-то? Я вот план снимаю на предмет застройки пустуюшшей плошшади зданием трактира.
Праведны бегом к боhу.
— Осподи, осподи, твой-то Куроптев, как отличился! В цареве небесном трактир ставит! Разрешенье имет!
Осподи брови насупил, да скорым шагом к безобразнику:
— Куроптев, ты знашь, што полагается за нарушение тишины и спокойствия в обшественном месте?
— Так точно. Только понапрасну они шум поднели. Опосле сами блаhодарить будут.
— За што благодарить?
— А вот за трактирно заведение, распивочно и на вынос, с продажей папирос.
— Дурачина ты, табашна шишка!
Осподу смешно. — Люди всю жись рай зарабатывают, а ты без заслуг, только в силу моїх к тебе личных синпатий сюда попал — и то тебе, болвану, не сидится… Больше ничеhо, што в аду тебе лучша прописаться.
— Сопроводительну бумажку получить можно?
— Спешно известим сами. Ступай туда. В аду ворот много и все входы настеж.
Выписали Куроптева из рая. Ключарь Петр и дорогу сказал:
— Поди прямо, вечером поворотиссе на запад.
Куроптев идет день, о закатимом повернул во мрачну сторону. И вот горелым запахло, потом скрежет и визг слыхать стало. Дале — корпуса увидал высоки, ворот много. Ад есть. Черти Куроптева под локотки примают, в жарко место садят. А Куроптев свое:
— Покурить, ребята, нет ли?
Ему лоток с папиросами в колены высыпали и всё дороги сорта. Он три папиросы подраз закурил. Сидит нажигается. С утра опять за табак. С бесями дружба, и чертовкам Куроптев надо. Кажна обниматься лезет, в губы припадат, кажна записываться зовет, и видом кажная, как жаба. Мужику это каково? Он и табаку не рад, на волю запросился, да нет, не уйдешь. В ад входы полы, а выходу нет. Куроптев опеть потемнел. Брови нависли, дума на мысли.
Против главного корпуса лужок был травами высажен узорами. Этта малы бесенята с няньками гуляли. Куроптев веревку намелил, ходит с метром да эту лужайку измерят.
Бесям интересно:
— Товарыш Куроптев, вы это што делаїте?
— Я-то! Я планирую. Церькву-храм будем ставить на сем месте. Направо колокольна, прямо алтарь, звон будет, ладан, пение…
У бесей со страху животы того разу схватило. Ко главному сотоны прилетели:
— Дедушко, отаманушко! Куроптев в аду церькву строїт. Уж колокольна готова. Всех, всех задушит, закадит…
Сотона в чем был к Куроптеву:
— Товарыш Куроптев, это што?
— Храм божий ставим. Слыхано-ли, штобы помолицца зат-ти некуда было. План готовой, сейчас на биржу за рабочими пойду.
— Поди-ко ты лучче вон. Проваливай, куда хош!
— Нет, я раздумал, мне тут дородно.
Сотона на небо депешу:
— Зачем таких боhомолов в ад посылаете? Ваш Куроптев в преисподней церьков строїт…
Из раю ответ:
— А мы што будем делать, коли он сам так захотел?
— Возьмите, ради боhа, обратно.
— Довольно мы с їм бились. Нам свой спокой дороже.
Што делать? Лихо-то ведь споро, его не сбудешь скоро.
В аду кажной день заседанье. Как Куроптева выжить. Вот бес Потанька предложил:
— Дедушко, отоманушко, ты с меня шкуру спусти, натени на барабан, я с барабаном за ворота выйду, тревогу ударю, увидаете, што будет.
Дедушко со внучка шкуру спустил, сделали барабан. Потанька с барабаном за ворота выбежал, ударил сбор. Куроптев старой службы солдат, привык слушаться команды. Барабан услыхал, амуницию подтянул, ранец на плечи и ать-два — вымаршировал из аду. Только он за ворота, беси ворота на запор, да еще бревно изнутри привалили.
А Куроптев осмотрелся, тревога ложна…
— Ах, дуй вас горой! Он в ворота ломится, а беси исподворотни языки кажут, хвостом дразнят:
— Не пустим боле! Не пу-у-стим! Нам тоже своя жись дорожа.
Опять значит Куроптев, куда глаза глядят, бредет по дороги. У птицы гнездо, у зверя логовище, а ему человеку негде глава подклонить. И на стрету ему опеть тот человек, такой хорошо оденой. А это был сам боh:
— Куда, Куроптев, пошел?
— Да, вот, осподи, из аду выгонили.
— В раю тебе было неладно, и в аду нехорошо… Што я с тобой буду делать?
— Осподи, мне бы где-ли на часах постоеть.
— Куда тебя, Куроптев, деваешь… Видишь, вон около ростанья будка наружна. Становись, охраняй! На зиму тулуп тебе выдам и валенки.
Куроптев этта и теперь в будке караулит.
Когда смех, звеневший все время, замолк, Скоморох начал вторую.
50. Догада
Была в лесу глупа деревня. Люди в лайды жили, широкого места никогда не видали, дак уж… Был один поумняе, Догадой звали, дак и тот глуп. Вот эти мужики собрались в лес на охоту и видят, в снегу дира, а из диры пар идё… Що тако? Стали думать, часа два думали.
— Нать Догаду спросить.
— Ну, Догада, он знат, он понимат.
И пошли веема к Догады. Приходя и говоря:
— Догада! Были мы в лесу, видели диру, а из диры пар идё. Що тако? Советовали, ничего не усоветовали. Скажи, пожалуйста.
А Догада на тот час с жоной обедал и говорит:
— Так нельзя сказать, нать посмотрять. Вот ужа пообедаю, пойдем веема в лес.
Пообедал Догада, пошли веема в лес. Догада видит, в снегу дира, а из диры пар идё. Що тако? Стал думать. Часа два думал. Ничего не удумал и говорит:
— Так нельзя сказать, нать посмотрять. Вот що, товарышшы: берите меня за ноги, да суйте в диру. Да держите крепко. А как, если що буде, дак обратно волоките.
Мужики взели Догаду за ноги и сунули в диру… А там было логово! Медведь был! Он и стяпал Догаду за голову.
Догада ногами голит, рыцять не может… А те держат крепко. Все думают: было що, али не было що? Часа два думали, а потом говоря:
— Що Догада сам смотрит, а нам не показыват! Ташшыте его назать!
И выташшыли одно тулово без головы. И заспорили: одны говоря, що и ране такой был, а ины: — Не, с головой!
Спорыли, спорыли, доспорытця не могли. Говоря:
— Нать к Догадихи пойти…
— Ну, Догадиха мужа знат. Догадиха понимат. Догадиха скажот.
К Догадихи пришли и тулово приволокли.
— Скажи, пожалуйста, Догадиха, — как Догада ране с головой был, или без головы?
А Догадиха на ответ:
— Да как обедали, бороденка болталась. А была голова, нет, — не припомню. Мне ведь не к цему!
Скоморох кончил, и в это время раздался второй гудок. Московка всполошилась:
— Два гудка!
— Это новой пароход. По гудку слыхать: «Посыльный». Два парохода идут! Вот это так повезло!
Стали собирать пожитки, и вскоре показался долгожданный, уже наполненный пароход. Все выстроились с котомками. Пароход бросил чалку. Помор поймал ее и живо прикрутил ко вбитому столбу. Пассажиры по доске, брошенной на берег, взбирались на палубу. Капитан приподнял кепку и крикнул Московке:
— Вам советую десять минут подождать «Посыльного». Там совсем слободно, каютина больша. Идет пустой, ешьчо нас обгоните!
В одну минуту Московка перешепнулась со своей компанией, и они отошли в сторону.
— Дедушко, с нами?
— Видно, што с вами в ад попадать!
— Вдруг веселей!
И Скоморох хлопнул деда по плечу. На палубе парохода кто-то узнал Скомороха:
— Далеко-ли?
— В Архангельско-у!
— Што тако?
— Весело! Восемь девок на пятак, а девяту дают так!
Молодка в последнюю минуту по сходням сбежала обратно.
— И я с вами!
Через десять минут пришел «Посыльный», совершенно пустой. Оставшиеся вошли, заняли общую каюту-столовую и отбыли.
Мелились-ли они еще, много-ли еще сказок рассказали друг другу, — нам неизвестно.
Собирались рассказывать всю ночь.