Эти даниловские вещи находили даже за тысячи верст, на далекой Печоре…
На месте когда-то цветущего городка теперь жалкое село-волость; в нем есть православная церковь, живут попик и диакон, писарь, старшина. Можно и не обратить внимания на полуразрушенные ворота на берегу Выга, несколько раскольничьих могил на кладбище и несколько старых даниловских домов. Впрочем, старичок Лубаков, бывший когда-то, кажется, нарядником, а теперь по традиции называемый большаком, может еще порассказать о былой славе Выгореции: со слезами передает он путешественнику о всех ненужных жестокостях при разрушении народной святыни.
Вообще нельзя сказать, что было труднее раскольникам: победить ли суровую природу Выговского края, или уметь избегнуть падения постоянно висевшего над ними дамоклова меча в лице правительства»[46].
Распад беспоповщины на отдельные согласия не ограничился расхождением северного раскола на радикальных федосеевцев и умеренных поморцев. Беспоповщина стала быстро делиться на все более и более мелкие толки, которые уже отличались друг от друга не основными и широкими установками в отношении церкви и проблемы благодати, а второстепенными различиями в толковании отдельных обрядов или деталей устава.
В конце XVIII и в начале XIX века из федосеевского согласия выделилось несколько направлений, отказавшихся от учения о безбрачии. Эти толки получили несколько названий: аристовщины, по имени их учителя Ариста, польских (в бывших областях Речи Посполитой), рижских (в городе Риге). Но ортодоксальное ядро федосеевцев продолжало упорствовать в учении о безбрачии и принимало новоженов только после разлучения супругов, шестинедельного поста и обязательства дальнейшего целомудрия. В Москве при Преображенском кладбище федосеевцами была основана большая община.
Преображенская старообрядческая община ведет свою историю с 1771 г., когда во время эпидемии чумы старообрядцам-беспоповцам под кладбище были переданы земли за Преображенской заставой. В дальнейшем около этого кладбища, получившего название Преображенского, и сложилась Преображенская община старообрядцев-беспоповцев, где, кстати, были не только федосеевцы, но и беспоповцы других согласий. Основателем этой общины считается купец И.А. Ковылин (ум. 1809).
Здесь была построена Успенская церковь. В начале XIX века на территории общины сформировались отдельные мужская и женская обители. В 1806 г. обители были обнесены каменными стенами с башенками. В 1811 г. была возведена Крестовоздвиженская церковь (церковь Воздвижения креста Господня). При Николае I в 1854 г. Успенская церковь была преобразована в единоверческую. Здесь был освящен придел св. Николая, по которому церковь стали называть Никольской. В 1866 г. на территории мужской обители был создан Никольский единоверческий монастырь. Оставшаяся у старообрядцев обитель стала называться Преображенским богадельным домом.
После Октябрьской революции Никольский единоверческий монастырь был закрыт, в помещениях монастыря разместились различные учреждения. В 1930-е годы была уничтожена значительная часть стен, окружавших обители. Часть территории бывшего монастыря была передана Преображенскому кладбищу. Существенно пострадала и старообрядческая община. Например, сейчас часть территории бывшего Преображенского богадельного дома занимает Преображенский рынок.
Вместе с тем, в настоящее время Преображенская старообрядческая община вновь возродилась. Сейчас она занимает почти все корпуса бывшего Преображенского богадельного дома и Крестовоздвиженскую церковь.
Как писал С. Зеньковский, «…поморцы со временем стали распадаться на толки: первыми из поморства выделились непримиримые филипповцы, названные так по имени бывшего стрельца Фотия Васильева, в монашестве Филиппа, который после смерти Андрея Денисова захотел стать главой Выгорецкой киновии и оспаривал руководство ею у брата Андрея Семена Денисова. Филипповцы во главе со своим фанатичным основателем согласия отличались более радикальным мировоззрением, чем поморцы, возвели самосжигание в догму как способ очищения души от грехов путем огнеопальной смерти, отказывались молиться за царя, остались твердыми бракоборцами и постепенно приблизились в своем учении к проповеди Феодосия. В 1743 году, когда отряд правительственных войск хотел арестовать Филиппа, то «тот собрався со своими последователями, числом семьдесят человек, обоего полу прописными, и запершися, згоре совсем». Вслед за Филиппом в огне гарей погиб его ученик Терентий со своими последователями, а затем и другие филипповские учители. По наблюдению историков, ни в одном беспоповщинском согласии не было столько случаев самоумерщвления, как среди мрачных и непреклонных филипповцев. Кроме того, в то время как представители других согласий все чаще и чаще встречались с «никонианами» и другими иноверными, филипповцы оставались «крепкими христианами», непримиримыми противниками сношений с внешним миром и резкими критиками существовавшего строя России. Число филипповцев оставалось все же незначительным, и их общины в течение прошлого столетия существовали главным образом в Олонецкой и Архангельской губерниях, в обеих столицах, в селе Кимры Тверской губернии и наконец, в древнем городе Угличе, в котором в начале XIX века их соборы неоднократно собирались»[47].
Ко всему сказанному можно добавить, что Иваном Филипповым (1655-1743) была написана книга «История Выговской старообрядческой пустыни» – первое историко-религиозное исследование старообрядчества в России. Эта книга последний раз издавалась в 1862 году и с тех пор не переиздавалась. Михаил Пришвин в своей книге «В краю непуганых птиц», в главе, посвященной описанию Выговской пустыни, главным образом опирался именно на эту книгу.
Но, несмотря на всю радикальность филипповцев, нашлись проповедники, которые и их считали соглашателями. Так в начале второй половины XVIII века появился бывший солдат из Переяславля Залесского некий Евфимий. Он обвинил филипповцев, с которыми он одно время жил в Москве, в том, что они платят налоги, появляются в коронном суде, выбирают паспорта и хоронят своих покойников на православных церковных кладбищах.
«Решив, что Антихрист не духовное явление, т.е. не совокупность «последнего отступления», гонений, исправления книг и других никонианских заблуждений, а определенная физическая личность, он [Евфимий] объявил, что им был давно умерший император Петр I. «Апокалипсический зверь – есть царская власть, икона его – власть гражданская, дело его – власть духовная», – учил этот новый проповедник богословских и общественных крайностей. Поэтому, по учению Евфимия, надо порвать всякую связь с обществом и государством, не брать паспортов, не идти на военную службу, не обращаться в суд, не платить налоги. «Достоить таитися и бегать», то есть не иметь дома, семьи, а только постоянно скрываться и избегать всякой связи с носящими печать Антихриста. В 1772 году Евфимий пришел к заключению, что подлинный «православный» должен сам принимать новое крещение и при этом сам себя крестить, чтобы быть уверенным, что никто, связанный с Антихристом, не участвует в его перекрещивании. Так зародился новый толк странников, или бегунов, который сначала развивался в знаменитом за столетие перед этим своими гарями Пошехонье и на юге Ярославской губернии. В отличие от филипповцев, которые учили, что от преследования властей надо спасаться в огне гарей, бегуны проповедовали, что от преследований надо просто бежать.
Бегуны никогда не были многочисленны, но последователи их все же быстро распространились в Костромской, Ярославской, Олонецкой и Владимирской губерниях и в Западной Сибири. Секта эта, по всей вероятности, существует и поныне, но особенно активна она стала во время преследований старообрядчества при Николае I. «Ваш господин, император, есть представитель власти антихриста, как потомок Петра Великого», «власть царя над собою не почитаю», «христианином его [царя] не признаю», «царя и власти считаю нужными, но того кто повелевает христиан держать в тюрьмах, за царя не почитаю, а за мучителя», – заявляли в 1840-х годах пойманные полицией странники. Одним из последних хорошо известных бегунов, может быть потому с восторгом принявших в 1917 году революцию и советскую власть, был талантливый поэт Клюев, сам проведший немало времени в странствованиях по России и за границей» – пишет о бегунах С. Зеньковский[48].
Среди крестьян и, в меньшей степени, мещан среднего Поволжья, от Вязниковских и Нижегородских пределов до Саратовщины была распространена так называемая нетовщина, или Спасово согласие, которую С. Зеньковский вообще выносит за скоби беспоповщины, считая нетовщину не старообрядческим толком. Основателями его были Козма Андреев (ум. в 1716 г.) и Козма Панфилов (ум. в 1714 г.). «Их учение было просто, – характеризовал его С. Зеньковский. – «Благодати Божией несть ни в церквях, ни в чтении, ни в пении [т. е. богослужении], ни в иконах, ни в какой вещи, все взято на небо».[49] Так как проповедники этой новой веры провозглашали несть внешним проявлениям церковной и духовной жизни и утверждали, что даже богослужение или общая молитва уже невозможны, то согласие присвоило себе название, или же было прозвано, нетовщина, а само учение своими негативными чертами со временем приблизилось к своеобразному религиозному и духовному агностицизму»[50].
«Нетовщина, – продолжал С. Зеньковский, – не очень четко примыкает к старообрядчеству. Обряд, старые книги, отграничение от никонианцев, характерные для беспоповцев и поповцев, видимо, мало захватывали нетовцев, которые своей религиозной индифферентностью скорее напоминают западного типа агностиков или скептиков XVIII века, чем подлинное старообрядчество. Из старообрядческих черт у них можно найти только двуперстное сложение и весьма неясные разговоры об Антихристе. Надежд у них на таинства как на путь к спасению нет, и поэтому нетовцы обычно для крещения или брака обращались к православны