Эти четыре основных Церкви плюс общины часовенных (более старый термин – согласия) объемлют собой большинство староверов. Остальные группы, именующие себя «спасовцами», «странниками» и т. д., по сути – реконструкторы исчезнувших согласий. Активными эти мелкие группы назвать нельзя и учитывать их бессмысленно с точки зрения социологии.
Таким образом, количество староверских церквей сравнимо с количеством различных ответвлений новообрядчества. Нынешние новообрядцы, кроме РПЦ МП, входят в ряд Церквей, не признающих друг друга (РПЦЗ, РПАЦ, РИПЦ и т. д.). Как и старообрядцы, они спорят между собой и называют друг друга «неканоничными» и даже еретическими. В этом смысле ситуация в двух направлениях русского православия похожа.
Миф о том, что старообрядцы не желали единства русского православия
Этот миф связан с тем, что староверы скептически воспринимают попытки примирения по модели поглощения. Так, в 1925 и 1970 г. РПЦ МП выступала с примирительными словами в адрес старых обрядов и даже отменила проклятия собора 1667 г. на старое богослужение, но ничего не сказала о том, что с XVII в. в России – два православия. И РПЦ не смогла предложить никакого решения, кроме присоединения староверов к ней. Староверы, со своей стороны, не могут рассматривать такой сценарий как реалистический. У них также есть нереалистический сценарий: вся РПЦ возвращается к старому обряду и признает эти 350 лет ошибкой. Пока реального сценария примирения не на словах, а на деле никто не предложил. Учитывая кризис христианства во всем мире, постсекулярный мир и превращение религии в частное дело, можно прогнозировать, что такой модели в ближайшее время ни с той, ни с другой стороны не появится.
Поэтому взаимное желание не осуществить так, как мечтается сторонникам соединения «во что бы то ни стало». Если задуматься о самой идее соединения, то окажется, что среди его сторонников есть паписты («все должны подчиняться одному папе/патриарху»), прекраснодушные идеалисты («как хорошо, когда все друг друга любят, уважают и молятся в одной Церкви»), радикальные империалисты («одна империя – одна Церковь») и последняя категория – экуменисты («разделение – грех, надо его преодолеть здесь и сейчас в совместной молитве и интеркоммунионе»). Что касается первых, то старообрядцы всегда отвечали: прежде чем с кем-то соединиться или тем паче подчиниться кому-то, надлежит договориться о единстве веры. Пока таких договоров вроде бы не произошло. Вторым староверы отвечают: «Христос заповедал всех любить, а ненависти ни к кому не заповедал. 200 лет староверов жгли в срубах, морили голодом и гнали – это ли дела любви? Нас, говорят они, научил протопоп Аввакум, говоря: “Люди все ко мне добры, один дьявол зол”. Поэтому пусть будут любовь и взаимное уважение, но на расстоянии». Третьим староверы отвечают: «Государство – это управляющая контора для общества, а империя – форма государства. Мы рады, что управление берет на себя заботу о функциях общества, пусть даже некоторые управляющие и воруют бесстыдно. Но в вопросах духовных мы этому государству-империи никаких прав не даем, ибо вопросы веры неподвластны мирским властителям. И сколько будет вер и религий в обществе, можно решить только путем переговоров при условии равноудаленности участников от конторы управления». Старообрядцы привыкли разводить лояльность государству и вопросы веры. Наконец, что может сказать старовер христианину-экуменисту? Только то, что каноны церковные обусловливают общую молитву общей верой, а не наоборот. А для общей веры нужно как минимум сверить часы и понять, например, сближает ли христиан сам экуменизм – или разделяет? Можно ли «обнулить» взаимоотношения церквей, сложившиеся исторически? Поэтому можно сказать, что староверам есть что ответить на пожелание церковного единства и они его чают, но пока не видят, как его быстро достичь.
Миф о тайных знаниях старообрядцев
Есть и связанное с первым мифом заблуждение о культуре староверов. Рассказывают, что старообрядцы будто бы обладают тайными знаниями, полученными то ли от махатм, то ли от инопланетян, при помощи которых они-де лечат свои болезни, воспитывают детей и живут до ста лет. Для внимательного наблюдателя совершенно очевидно, что эти сказки не имеют абсолютно никакого отношения к действительности и основываются на народных магических представлениях о жизни и культуре старообрядцев. Если даже не брать староверов, то легко обнаружить корни этих мифов в полуязыческой народной среде. Рассказы о чудесных «дедах»-ведунах, бабках-гадалках, чудесных провидцах и народных целителях ходят в народной среде очень давно и, строго говоря, не имеют к старообрядчеству абсолютно никакого отношения. Но, как всегда бывает, интуитивное понимание того, что старообрядцы стремятся к чистой жизни и природе, совмещается с народными магическими сказаниями и поверьями. Некоторые старообрядцы и сами готовы поверить в это: в наше время такие поверья стали проникать и в их среду. Однако старообрядческие целительницы и травники, которые появились в недавнее время, имеют истоки не в Старой Вере, а в остатках народного язычества.
Миф о приверженности старообрядцев натуральным продуктам и о том, что староверы не пьют вина
С мифом о тайных знаниях староверов рядом бытует еще один миф – о том, что они пользуются только натуральными продуктами и вообще ведут ЗОЖ. Это миф основан на одном действительном факте: старообрядцы отвергают табак во всех видах (курение, жевание или нюхание) и соответственно плохо относятся к сигаретам, трубкам («табацким пипкам», как называли это во времена Петра I) и кальянам. Курильщиков в Старообрядческую Церковь или моленную не пустят дальше притвора. Что же касается алкоголя, то староверы раньше отвергали водку, но положительно относились к вину. Сейчас эти предубеждения уже в прошлом, хотя к пьянству и алкогольному злоупотреблению староверы относятся по-прежнему плохо. Вино же большинство старообрядцев, как правило, умеренно (согласно словам апостола Павла) позволяет – по праздникам, разумеется.
Что же касается натуральных продуктов, то никаких специальных требований, предписывающих, скажем, только натуральное, а не консервы, у старообрядцев нет. Некоторые староверы не едят сахар: при его производстве используют вещества животного происхождения, так что в пост сахар не дозволяют. Староверы-часовенные вообще никогда не едят сахара, заменяя его медом. Также у беспоповцев иногда не в почете чай (они говорят: «Пьешь чай – спасения не чай!»), но такие воззрения – уже скорее экзотика. В отношении картошки некогда также действовал запрет: её-де Петр-царь насадил вместе с водкой и табаком, посему картошка – «блудный» овощ. Но такие мысли давно уже в прошлом. Старообрядцы едят то, что принято в той местности, где они живут. Единственное ограничение – церковный устав: не есть молока и мяса в среду и пятницу, а также в посты, которых в году четыре.
Миф о плохом отношении староверов к науке и культуре
Мы уже говорили о том, что для старообрядцев совершенно не характерно отрицание ценности науки. Многие староверы серьезно занимались научными исследованиями, а предприниматели-старообрядцы покровительствовали наукам – достаточно вспомнить Выговских киновиархов, занимавшихся научными исследованиями. Однако в европейской традиции эпохи Просвещения возник особый тренд, противопоставляющий науку и религию («вольтерьянство»). В развитии этой просвещенческой традиции поучаствовали многие популяризаторы науки, особенно биологи и физики, которые стали использовать научные знания в качестве оружия для борьбы против религии. Это и было началом новоевропейского атеизма, из которого вырос и атеизм советский. Разумеется, такую тенденцию старообрядцы поддержать никак не могли, и некоторые выражения в их книгах и в решениях их соборов связаны именно с такой антирелигиозной пропагандой, обрядившейся в научные одежды.
Что касается культуры, то этот вопрос несколько сложнее. Новая культура, которая возникла в петровской России, рассматривалась старообрядцами как ложная, перевернутая. В старообрядческой среде возникло определенное недоверие к этой культуре, прежде всего к ее официальной православно-государственной форме. Народно-поповская форма тоже отвергалась как лживая и построенная на обмане. Культуру Димитрия Ростовского, Паисия Величковского, Оптинской пустыни и обер-прокурора Победоносцева староверы, конечно, не могли считать своей. Одной рукой эти деятели направляли карателей в скиты староверов, а другой – сеяли семена Евангелия.
Но они не могли признать и западническую по сути культуру русской аристократии. Ведь важная черта старообрядческого характера, которую надо выделить – приверженность народности и традиционности в жизни и в культуре. Установка на цельность и внутреннюю непротиворечивость проявлялась и здесь. Именно эта приверженность объясняет и кафтаны с сарафанами, и первоначальный отказ от употребления картошки и водки. Интересно проследить, как склонность к новаторству, присущая старообрядцам (именно на заводах староверов покупались наиболее современные станки и оборудование), сочеталась с этой традиционностью и консервативностью. Механизм инноваций в старообрядческой среде еще не становился предметом всестороннего разбора, так что здесь будет предложена примерная схема. Первоначально любая инновация отвергается, работает архетип «старого». Но затем включается рефлексия, и «новое» тестируется на предмет его противоречия христианским правилам и нормам. Возражая против новых и чуждых обычаев, староверы видели в них угрозу всей цивилизации. Ведь многие нововведения – такие как немецкое платье, водка, картошка – вводились насильно, в то время как русское, например, платье к ношению вовсе запрещалось. Первоначально староверы (как, например, Аввакум в своих письмах) ругали науки и риторику и отгораживались от светской культуры, музыки и театра. Впоследствии старообрядцы пересмотрели свои взгляды на многие вопросы (скажем, на науку и отчасти на серьезное высокое искусство). Эта приверженность традиции («старому»), кстати, определяла ту особую «коренную русскость», которую отмечал, например, декабрист А. Е. Розен, попавший в забайкальские поселения староверов-семейских в первой половине XIX в. Интересно, что эта «русскость» была начисто лишена всякой ксенофобской узости, нетерпимости: староверы не видели в чужих народах врагов, но только добрых соседей или конкурентов. Например, староверы, жившие на юге России, свободно сосуществовали с еврейскими торговцами, нередко превосходя их изобретательностью и предприимчивостью, а в Забайкалье они с таким уважением относились к буддийским монастырям, что им одним позволили селиться в непосредственной близости от буддистов. Эта черта позволила А. В. Антонову назвать старообрядцев «русскими европейцами»: их национальная самоидентификация не имела признака паранойяльности (страха врагов). В отношении староверов к «другим» были заложены зерна толерантности, которую привыкли видеть только на Западе.