е стало отличать протестантов (чисто символическое толкование Евхаристии в принципе, отказ от почитания Богородицы и т. д.). В то же время беспоповство во многом стало напоминать протестантские согласия по своей организации и типу социальных связей.
Миф о том, что старообрядцы не изменили «ни йоты» в дораскольных книгах
Этот миф распространен даже среди некоторых старообрядцев. На самом деле во всех рукописных книгах на всех языках Средневековья (греческом, латинском, сирийском, арабском, армянском, грузинском и др.) были ошибки и описки. В ходе филологической работы по установлению текста эти ошибки исправлялись и тексты уточнялись. В этом смысле и действовали старообрядцы. Те тексты, которые бытовали в Церкви на момент Раскола, остались у них в употреблении с правками, которые делали справщики Книжной палаты при первых патриархах. При этом в книгах этих немало разногласий в текстах псалмов, ирмосов, молитв и прочих. В практике старообрядческого богослужения многие ошибки исправляются по ходу дела – в певческих книгах от руки и т. д. В сложных случаях производятся разыскания. Впрочем, как видно из истории таких разысканий, они, как правило, позволяли подтвердить, что древний текст точнее и богаче, чем тот, который был предложен на замену.
Что касается Библии, то староверы используют только Библию на церковнославянском языке по тексту Острожской печати или Рогожской. Однако и между этими изданиями есть некоторая разница, вызванная деятельностью справщиков, исправлявших ошибки и неточности. Из этого можно сделать вывод, что старообрядцы не отвергают изменения церковных книг, – они лишь против таких изменений, которые делаются разом, массово и без учета мнения профессиональных справщиков; в XVII в. это были Иван Наседка и его ученики. Но отрицать возможность и необходимость правки церковных книг – дело совершенно бессмысленное и даже вредное: очищение книги от ошибок и несуразностей – обычная редакционная работа.
Глава четвертаяНекоторые отличительные черты старообрядческого мировоззрения и их смысл
В процессе обсуждения путей развития российского общества нередко прибегают к парадигме «безальтернативной линии развития». Она предполагает, что механизмы развития общества заданы жестко раз и навсегда. В случае России эта линия отторгает все, что не свойственно некоей «матрице», и предполагает, что многие понятия, в частности такие, как толерантность, мультикультурализм, демократичность и рациональность, якобы «изначально чужды» русскому народу и обществу. Однако представляется, что такая схема есть упрощение и даже искажение действительности. На развитие российского общества можно попытаться взглянуть как на серию бифуркационных точек, каждая из которых заключает в себе автономную линию развития в различной степени ее реализации. Одной из таких бифуркационных точек оказались события середины XVII в. и, собственно, Раскол, отчего на староверие иногда смотрят как на российскую социальную потенцию.
Несомненно, само старообрядчество сложилось в известном нам виде в условиях альтернативного государственному православию пути, так что совокупность его черт прямо следует из изоляции и ряда других особых условий. Однако сейчас кажется, что потенциал вестернизационно-модернизационного сценария для современного общества если не исчерпан, то близится к тому, по каковой причине было бы логичным рассмотреть те потенции, которые содержат в себе альтернативные пути и прежде всего старообрядчество с его опытом.
Церковь и власть
В отношении власти как принципа старообрядцам удалось вернуться к раннехристианскому принципу: за власть христиане молятся, но стараются держаться подальше от нее. Казалось бы, они отошли от того «византизма», который обличал в своих философических письмах П. Чаадаев. Но картина несколько сложнее. Византийский цезарепапизм, о котором ложных представлений гораздо больше, чем реальных, лишь в небольшой степени предполагал прямое подчинение Церкви власти василевса. В действительности за Церковью в Византии признавалась такая фундаментальная роль в государственном строительстве, что император становился «епископом внешних дел». Иногда это действительно приводило к злоупотреблениям и императоры пытались навязать Церкви свою волю. Но по большей части этот принцип действовал так: императоры управляли государством, признавая происхождение своей власти от Бога (как у Моисея в Библии), а Церковь заботилась о вопросах духовных, признавая свое Божественное происхождение (как у Аарона в Библии). В случае, когда Моисей вел себя неправильно, Аарон указывал ему на его недостатки и неправды. В случае, когда церковники начинали ссориться между собой и увлекаться догматическими войнами, императоры заставляли их прийти к консенсусу.
Но в русском государстве эту схему «перекосило»: то цари провозглашали себя игуменами и священниками, то сами священники и патриархи начинали увлекаться идеей «священство выше царства». В результате к XVIII в. в государственном классе сложилось прочное мнение, что «византийская», а фактически уже московско-русская модель церковно-государственных отношений себя полностью изжила. И власти в лице государя Петра Алексеевича низвели новообрядческую Церковь до уровня статс-коллегии. Старообрядцы тоже (после нескольких неудачных попыток вразумить царя и затем бунтовать против него) поняли, что эта старая модель более не годится, Но вместо государственно-церковного министерства они предложили вернуться к древнерусско-киевской идее, где Церковь выступала как самостоятельный общественный институт, не подотчетный государству, а выполняющий функции Божеского и человеческого контроля над ним. Митрополит (не патриарх) в этой идее может рассматриваться как выборный общественный представитель для такого контроля и критики государственной политики. Там, где ни полиция, ни суд не могут ничего поделать – а у вашей реальности у них не контрольных функций, – все большую роль играет общественный контроль: СМИ, пресса вообще, блогеры, интернет-каналы. Старообрядцы за такую модель и выступали, только их позиция – православно-христианская и библейская, а не светская.
Троеперстие
Но помимо общественного идеала есть и культурно-обрядовые особенности староверия, которые носят столь важный характер, что мы должны назвать и обсудить их. Самый известный отличительный признак староверов – сложение пальцев (перстов по-славянски). В древности, насколько можно судить, крестное знамение совершалось одним или двумя перстами, которые прикладывали ко лбу и телу в знак верности распятому на кресте Христу. Именно так до сих пор крестятся христиане в Эфиопии, например. В ходе споров о божественности Второй Ипостаси Св. Троицы в IV в. этому знаку придали дополнительный смысл: он стал означать Божество и Человечество Христа, а три соединенных вместе пальца – Троицу. Но так было в восточной части империи. На Западе в Темные века (до Каролингов) в ходу была так называемая «римская форма» сложения перстов, в которой большой палец был свободно приложен к ладони сбоку. Значимыми были только два пальца – указательный и средний, означавшие Христа в двух природах. Но в зрелом Средневековье начались споры Католической Церкви с катарами и богомилами, отрицавшими Троицу, и постепенно возобладало мнение, что ради борьбы с еретиками нужно показывать в перстосложении именно Троицу как три Лица. Папа Иннокентий III прямо писал, что надо три перста складывать вместе во имя Троицы, а два оставшихся просто сгибать – они не нужны. Такая форма перстосложения была у крестоносцев, завоевавших Византию в 1204 г. и учредивших Латинскую Романию. И хотя через 60 лет Палеологам удалось вновь отвоевать столицу и продлить на 300 лет существование этого ничтожного остатка некогда великой империи, многие обычаи латинян так и остались у византийцев. Именно это и случилось с перстосложением. Но поскольку Русь была крещена еще в X в., там осталось старое долатинское двуперстие, идущее от позднеантичного времени. Такое же было у других славян, у ассирийцев, у эфиопов и армян, но в ходе событий Нового времени латинское троеперстие постепенно почти везде вытеснило более древнюю форму сложения перстов. При этом два оставшиеся пальца считались свободными, не носили символического значения. В послетридентском католицизме произошел дальнейший процесс: католики перешли на крестное знамение слева направо всей ладонью, и троеперстие, некогда латинское, вновь оказалось в противостоянии с «католической» ладонью.
Разумеется, сами по себе пальцы – это всего лишь символический язык, который вне контекста и объяснения немного значит. Беда в том, что Никон, решив креститься как греки, сделал это по-волюнтаристски и, не объяснив ничего, просто отменил древний благочестивый обычай. Поэтому и Аввакум, и все старообрядцы отвергают троеперстие именно в русской традиции. В дораскольные времена русские знали, что греки крестятся «щепотью», но это им не мешало молиться и причащаться с ними. А греки, приезжая на Русь, переходили на принятое на Руси двуперстие, признавая для себя его обязательным на Руси. Точно так же и старообрядцы считают троеперстие отличительной чертой греческого, нерусского православия и не признают его в российской религиозной культуре. А выяснив (в XIX в.) его латинское происхождение, они еще сильнее укрепились в неприятии «щепотничества».
Человеческое имя Христа
В чем сложность этого вопроса? Она в принципе транскрипции. В эллинистические времена II в. до н. э. – I в. н. э. еврейское имя Йехошуа стали читать как Йешу (Ишо), а при переводе Септуагинты греческими буквами его записали как ΙΗΣΟΥΣ, т. е. Йэсу-с (конечное «с» греки добавляли ко всем иностранным словам с открытым конечным слогом, который возникал из-за отпадения буквы аин). Это имя славяне читали и писали как Исус (под титлом – IС). Так и поныне пишут и читают сербы, болгары, украинцы. Различие орфографии не было заметно – в греческих и славянских рукописях имя писалось сокращенно, под титлом. Но Никону пришло в голову, что надо писать имя иначе, чтобы оно побуквенно повторяло полное греческое написание! Такого прежде никогда не бывало. Сам принцип транскрипции был отражением идеи отказа от самобытности даже в написании имен и копирования даже в ущерб традиции.