В контексте Смуты выбор, который сделала часть аристократии и духовенство, был не таким, какой мерещился в начале XX века (между Европой и Азией), а другим – между разными, но европейскими по сути, траекториями развития. Одна означала самобытность, а вторая – отказ от самобытного развития российских земель. Этот отказ должен был стать первым шагом на пути интеграции в Европу, примыканием к сильному игроку на правах слабого. И этот выбор был сделан элитой Российского государства, уставшей от бесконечных войн России с Литвой и Польшей, с одной стороны, и внутренних проблем огромного пространства – с другой. Но это был отказ от роли Третьего Рима, от роли медиатора, срединного царства и Евразии. Не вся элита была к такому готова. И народное сопротивление возглавил князь Дмитрий Пожарский, а не один лишь Кузьма Минин. То, что происходило в начале XVII века, можно назвать попыткой возврата к модели Рюриковичей. Попытки, вызванные эйфорией победы, приходом новой династии и обновлением элит, продолжались недолго: войны быстро возобновились, срочно понадобилась модернизация государства, прежде всего экономики.
Стране нужна была новая армия, и на фоне войны и растущего недовольства Романовы, в лице царя Алексея Михайловича и элит, вернулись к старому плану, но теперь в обновленной форме – устремившись не к поражению Польши, а к вхождению в семью европейских народов, прежде всего к развивающимся Германии и Англии. Но кого попало в такую семью не берут. Нужно было заявить себя мощным игроком. У России XVII века было два основных фронта: западный и восточный – Польша и османы. Задумав войти в Европу, Романовы решили поменять политику на востоке: войны за влияние фактически превратились в войну на уничтожение «больного человека Европы» – Османской империи.
Эта цель оказалась достигнутой в начале XХ века. Результатом разрушения Османского государства была Первая мировая война, многотысячные геноциды армян и сирийцев, дестабилизация всего Ближнего Востока и в конечном счете его раздел, отдаленным эхом которого стали «цветные революции», ИГИЛ и сирийская бойня 2011–2017 гг. Османская держава была побеждена и разделена, но Россия от этих разделов ничего не получила. Впрочем, в XVII веке еще казалось, что победа будет великой и триумфальной, в чем российского царя уверяли греческие епископы и попы, приезжавшие в Москву за подаянием. Они видели, как слабо Османское государство, истощенное кризисом цен и внутренними конфликтами. Да, Великая Порта переживала не лучшие времена. И тут новая элита вспомнила любимый репертуар старой: мечту о Царьграде и Великом православном царстве. Такая мечта вполне хорошо вписывалась в византийскую парадигму. Но новая элита, утратив «герменевтическую камеру», не понимала уже, что такое эсхатологическое измерение политики. А в старой дораскольной эпохе под этим понимали восстановление разрушенного царства Второго Рима (так и иудеи восстанавливали разрушенный храм) – и Россия в ходе этого восстановления неизбежно становилась царством Армагеддона. Впрочем, часть народа хорошо понимала эти импликации. Этой частью было духовенство и церковная интеллигенция, писатели и справщики книг. Они пытались запустить модернизацию страны с опорой на консервативные модели византийского происхождения, и именно они стали впоследствии первыми жертвами и первыми бунтарями. Зафиксируем этот момент: будущими старообрядцами были совсем не «замшелые ретрограды» из диких сел и деревень, а церковная элита – специалисты по мировоззрению и модернизации.
Решив взойти на европейский Олимп в византийской короне, Алексей Михайлович, сам того не понимая, выписал настоящий логический кульбит. Это сценарий, в частности, предполагал изменение базового кода всей культуры. Мы уже говорили, что этот код меняется через религиозную жизнь. Царь понял это по-своему: менять православную веру на латинскую было уже было уже невозможно, памяти сути было еще свежа. Тогда царь решил исправить русское православие по образцу греческого. Идея эта была дикой и безумной, тем более что Россия уже чуть ли не тысячу лет жила со своей версией византийского православия. Связав судьбу российской включено полем было естественно думать и о том, чтобы подобрать под власть московского патриарха остатки византийской Церкви – русский миллиет: греков и славян турецкого государства. Судьба славян Румелии еще не была окончательно решена да и греки не обладали собственным государством. И тут, в конце XVII века, вдруг оказалось, что для русского православия греки и их церковные обычаи давно стали чуждыми и выглядят, откровенно говоря, не самым привлекательным образом.
Пав жертвой Четвертого крестового похода, Византия усвоила многое, и в том числе – новую латинскую манеру складывать пальцы во время крестного знамения. Русский монах Арсений Суханов поехал на восток, чтобы убедиться в полной несостоятельности греков в вопросах веры.
Греческие монахи и священники, едва ли не так же, как русские, не знали происхождения своих церковных обрядов и не могли объяснить, откуда взялся обычай складывать три пальца вместо двух. Казалось бы, вопрос этот в деле веры не очень существенный. Однако, как мы говорили ранее, именно церковные обряды были кодом, а незнание кода обесценило знание частностей. Брать у греков их книги в качестве программы реформы православия было решительно невозможно. И тут на помощь пришли, с одной стороны, греческие книги, изданные на Западе, а с другой – сами греки из Румелии и с Ближнего Востока (Александрии и Антиохии). Стремление выжить любой ценой и даже путем обмана было вполне понятно в условиях Османской власти над ними. Всем им помог отчаянный задор человека, ставшего главным соратником царя в деле изменения культурного кода русского народа. Это был новый избранный патриарх Никита Минов, принявший имя Никона.
Талантливый мордвин, Никита сделал стремительную карьеру: побывав на Соловках, стал там монахом и бежал оттуда, чтобы оказаться в Москве. Там он вошел в круг близких друзей и советников царского духовника Стефана Вонифатьева. В этом кругу, собственно, обсуждалась программа модернизации, какие стороны русской церковной жизни нуждаются в улучшении. Поняв, что исправление нравов – дело долгое и муторное, Никон решился поменять задачу, с чем и появился перед царем. Его идея блицкрига была по-своему остроумна. Вместо долгого исправления нравов и борьбы против отдельных злоупотреблений Никон решил обеспечить завоевание Константинополя с духовной стороны: ввести греческие церковные порядки в Московском царстве. Для начала он решил изменить крестное знамение и надписание имени Исуса Христа (см. гл. 4).
Разделенное православие
В 1640 году патриарх провозгласил новую программу, которая должна была изменить православные обычаи и приблизить их к греческим. Сохранившиеся в Посольском приказе документы показывают, что греки зачастили на Русь не просто за деньгами. Патриархи и митрополиты, устав от османского владычества, выдумали себе план, как от него избавиться. Россия должна была потеснить османов: пусть им остается Ближний Восток, а Константинополь надо прибрать. Но тем временем обстановка на «восточном фронте» опять поменялась, и внезапно план завоевания Константинополя оказался не актуальным. России уже ничего на этом направлении не светило, и реформа неожиданно приобрела самодовлеющий характер, став чем-то вроде новой опричнины. Старая опричнина должна была изменить государство, сделав его более современным и эффективным. Равно как и новая, она выродилась в вакханалию насилия. Как часто бывает, сначала реформу Никона не восприняли всерьез, считая, что эта забава царя и патриарха недолговечна. Опыт Смуты подсказывал, что за западным пленением следует патриотическая фаза, собирается народное ополчение, во главе которого обязательно придут какие-нибудь харизматические лидеры вроде Минина и Пожарского. По иронии судьбы именно так и произошло, но оказалось, что цели Реформы были гораздо более далекими, нежели предполагали Никон и его соратники.
Чем же закончился этот ранний период, в котором не было ни старообрядцев, ни новообрядцев, а была программа новой преемственности России не по отношению к Древней Руси, а по отношению к Западу (Европе)? Эта новая преемственность заталкивала всех вольно или невольно в новую «европейскую» идентичность. И если элиты были уже готовы к такому переключению, то народная масса находилась в сложном положении. Совсем не принять «барские новины» было невозможно без риска попасть в бунтовщики. На это были готовы далеко не все.
Те же, кто решил бунтовать, попали в другую ловушку. Русский бунт (в отличие от пушкинского определения) обыкновенно отличается жестокостью и краткостью. А в этом случае все новые эпизоды бунтов и ответных казней и мучений следовали один за другим. В результате произошла банализация ситуации гонения. Наступил следующий этап русского Раскола – этап закрепления разделенного состояния.
Он оказался связан с нарастающим культурным и религиозным расхождением между двумя ветвями православия. На этом этапе, собственно, и были заложены основы будущего противостояния. Те, кто бунтовал против решений власти в церковных вопросах, стали разочаровываться в самой идее борьбы. Некоторым несогласным стало ясно, что выбор властью никоновской реформы – это выбор цивилизационный, а не просто религиозный. И здесь среди несогласных наметились две стратегии. Первая согласилась с тем, что Раскол – явление цивилизационное, поэтому надо строить какое-то свое церковное устройство на византийско-древнерусской основе. Это были будущие «поповцы». Вторая стратегия предпочитала видеть в реформе явление чисто религиозное и оценивала «новины» как признак наступления конца света. Это были будущие «беспоповцы». С точки зрения культурной типологии первые были традиционными православными, а вторые – инновативными, но по протестантскому типу – с авторитетом наставника, с эсхатологией и в чем-то сродни западному протестантизму.
Необходимо помнить, что русский Раскол – это не просто факт истории Русской Церкви, а фундаментальное явление мировой истории и культуры, которое можно определить как реакцию общества на ускорение развития и модернизационные явления в культуре. В Европе этот процесс начался едва ли не с баронских войн и первого английского парламента (XII в.) и продолжился Реформацией и крестьянскими войнами в Германии, Франции, Голландии и Фландрии. Он привел к разделению Западной Церкви на два сегмента: католицизм и протестантизм. Католицизм оказался более консервативным, но власти католических стран поддержали папство, и он стал мейнстримом. Протестантизм был более модернизаторским, но постепенно из него выкристаллизовался фундаментализм нового типа, а в России ситуация оказалась обратной: из первоначально охранительского порыва постепенно стали вырастать движения вполне инновационные. Оба движения порывали с византийской традицией зависимости от государства и слияния с властью. Одно сохранило традиционный византийско-русский строй, второе – пошло по пути отказа от церковной иерархии, выведя церковный авторитет за пределы корпорации профессиональных священников. В конце концов это не получилось: поповцы стали опять искать покровительства власти, а беспоповцы породили новую иерархию, хотя и не