вает ли логарифмические таблицы и число пи? В рамках лечения, если нет возможности быстро отправить пострадавшего обратно на зеленые луга, следует по крайней мере по-фрейдовски изложить ему психическую структуру недуга. Так же поступили и с тем пилотом. Дальше следовал пробел в документации длиной в несколько месяцев; пациент, судя по всему, не обращался с новыми проблемами или покинул систему Юпитера, отправившись в длительный рейс. Очередные записи были обозначены уже символом другого заболевания. Пилот на этот раз обратился с синдромом Урсанова-Бергера. Терапия оказалась успешной, и он прекрасно знал, что все это машины. Ему наглядно показали холодный детерминизм Вселенной. Ракеты стали ракетами. Реакторы – реакторами. Калькуляторы – калькуляторами. А человек – белковой машиной. «Я робот, доктор. Я слышу по ночам, как движутся в моей голове ленты программатора. Объясните мне эти алгоритмы. Я сам себя не перепрограммирую». И так далее и тому подобное. И это уже была фиксация посерьезнее, которую не столь легко снять одними лишь словами. Ему прописали сеанс гормональной химиотерапии, он должен был также много тренироваться при земной силе тяжести и следить за уровнем электролитов. Компания после недолгих юридических споров оплатила ему билет на Землю и полгода отпуска. Он не хотел возвращаться. Врачу не удалось добиться от него причины этого нежелания. Когда пилота наконец посадили на лунный рейсовик, он через два дня спустился к атомному реактору и, сорвав пломбы, смертельно облучился. Спасавшим его врачам он твердил в бреду, что жесткое излучение – единственный способ сломать жесткие алгоритмы программы, чтобы расшатать автомат в петлях математических команд. Он желал свободы воли. Но откуда в таком случае могло взяться в его программе подобное желание? Умирая, он бормотал что-то о красоте хаоса, расцветающего в стиле барокко в его шестеренках робота, о белом шуме, которым ядерное излучение прострелило его мозг. Чем больше он бредил, тем сильнее радовался собственному бреду, в котором распадались слова и мысли. Шум, бормотал он с улыбкой на губах, шум, белый шум, шум, шум шум шум.
VII. Первый
– (шум) Доктор? (шум) (треск) Доктор!
Я сплюнул. Сгустки крови липли к деснам. Похоже, я прикусил язык или губу. Сплюнул во второй раз, и холодный воздух ворвался в горло, холодный свет в глаза, холодный страх в члены. Шлема на голове не было, руки связаны за спиной. Где-то рядом продолжал трещать счетчик излучения.
– (шум) Где он (шум)
– (шум) Черт побери (шум)
– (шум) Доктор! (шум) (треск)
Шлем дрейфовал через тесную кабину, когда он приближался, голоса слышались громче, когда удалялся – их заглушал треск счетчика. Здесь не работал ни один вентилятор. Значит, неизвестный похититель бросил меня не столь давно. Я рванулся в путах. Лампа на потолке (который находился сейчас под ногами) каждые несколько секунд слегка меркла. По покрытым белой краской стенам перемещалась моя тень. Добравшись до угла, я попытался зацепиться руками за пустой стеллаж. Путы держались прочно – похоже, это был кусок кабеля в довольно толстой изоляции. В помещении виднелись два люка, со стандартным набором разноцветных лампочек сверху и широкой сенсорной панелью сбоку. Я находился в шлюзе.
Оттолкнувшись от стены, я надавил на панель коленом. В ответ лишь засветилась красная лампочка блокировки.
Шлем снова проплыл над моей головой.
– Эй! Слышите меня? Говорит Доктор. Кто-нибудь меня…
Противоположный люк с шипением раздвинулся, и внутрь ввалился Второй пилот. Он был в полном скафандре, с длинным мотком страховочного троса на поясе, с полотнищем металлической фольги в руке. В коридоре за его спиной царила тьма, но поскольку воздух из шлюза не вышел, там должна была иметься атмосфера.
Первое, что он сделал, ввалившись внутрь, – поймал мой болтливый шлем и вырвал из него радио, для надежности раздавив о стену.
Я быстро подсчитывал, сколько могло пройти времени. Сколько циклов совершил остов корабля под солнечной бурей? Хватит пятисот бэров, чтобы превратиться в ходячий труп. На земле человек получает в год около четверти бэра – величина совершенно иного порядка. Один русский на Меркурии получил тысячу сто и выжил. Но это русский. (Отстегнутый счетчик продолжал трещать где-то под стеллажами.) Если бы мы быстро вернулись на «Бегемот» и…
– Наденьте шлем, у нас нет времени.
– Руки.
Он распутал кабель на моих запястьях.
Я бросился к счетчику. Стрелка дрожала посередине желтой зоны. Я повернул датчик в сторону коридора. То же самое. Но сколько я успел получить до этого?
Я закашлялся. Гриппом мы заразились еще на «Бегемоте».
– Откуда тут воздух?
– Мне пришлось как-то освободить вас от шлема, я боялся, что вы захлебнетесь собственной кровью.
Я поймал шлем.
– Но как? На «Беовульфе» осталась атмосфера?
– Это не «Беовульф», это тот, второй.
Я защелкнул стальной воротник, проверил герметизацию. Кислород на одной трети. Не помешал бы компрессор.
– Вы боитесь, что нас подслушивают?
– Я знаю, что нас подслушивают. Он и они. Идем.
На фольге у него были нарисованы изображенные в разрезе планы палуб корабля.
– Речь идет о космоарте Астроманта?
– Не стоит шутить, Доктор. Пассажир может забрать себе весь этот мусор.
Он включил прожектор, я включил свой. Мы проплыли по короткому коридору в захламленную приборную (тоже темную) и оказались у следующего шлюза. Второй пилот хлопнул по сенсору, мы вошли, закрылся люк, засвистело, пискнул сигнал давления, открылся следующий люк. Второй пилот вытолкнул меня в открытый космос.
Я машинально затормозил, выстрелив из ручной дюзы. Вокруг меня закружился ковер из звезд. Над головой виднелись рваные полотнища сплошной тьмы – остов корабля, видимый с совершенно иной перспективы, с другой стороны. Я направил туда луч света. Ванадиевая броня борта, раскуроченные антенны дальнего радиуса. «Беовульф»? Не «Беовульф». Я вспомнил реку звезд над массой Астроманта, фольгу в руках Второго пилота. Неужели он мог меня оттуда…
Он схватил меня за ногу, развернул. Они висели втроем возле изломанной солнечной панели. Цвета их скафандров: Инженер, Первый пилот, Электронщик. Второй пилот дал выхлоп, мы медленно подплыли к ним. Я схватился за край панели. Инженер подтянул меня за плечевой ремень. Шлемы ударились о шлемы.
Лишь Первый пилот не пошевелился.
– Доктор, вы должны нам сказать, что это было. Несчастный случай?
Внутренние диоды его шлема продолжали светиться. Лицо застыло в гримасе протяжного крика, язык торчал между зубами. Мне показали выжженную в скафандре дыру, отверстие величиной с кулак на высоте ребер Первого пилота. Якобы в последнюю секунду чувствуешь, как слюна закипает на языке. Последствия нулевого давления в вакууме.
– Хорошо, – я посветил им в лица. – Против Капитана, да? Почему вы не…
– У него Марабу.
– Это оправдание для бунта? – я пристегнул датчик излучения к поясу. – Сколько у нас времени?
– Мы на оси, несколько часов.
А если я скажу, что это убийство?
Я молча смотрел на них. Они перешли границу. Обратного пути нет. Порочный круг возник в тот момент, когда нарушился строй «жемчужин» при подлете к дыре в остове «Беовульфа». И теперь они накладывают на каждое чужое слово, жест, выражение лица собственную проекцию самых худших из всех вообразимых намерений. К ним обращаюсь уже не я, но некая извращенная версия Доктора-в-Паранойе-в-Паранойе-в-Паранойе… И уже ничего не изменить. Если попробую объяснить – лишь еще больше увязну.
А если скажу, что это несчастный случай, – поверят ли они мне вообще?
Они нуждаются во мне, чтобы реализовать свои алчные планы, не высказывая их вслух, не признаваясь Самим-в-Себе.
Развернув Первого пилота кругом, я открыл защелки его скафандра, отстегнул от него шлем и с помощью Инженера обнажил труп до пояса, после чего посветил на кожу, в глаза, внутрь рта, пригляделся к ране в правом боку. У Инженера имелся на инструментальном поясе пирометр, и я нацелил его в грудь Первого пилота.
Они соприкоснулись со мной шлемами.
– И как, Доктор, и как?
– Холодный же труп, к чему мерить температуру в вакууме?
– Потому что так быстро в вакууме не остынешь, – ответил я, поглядывая на стрелку термометра. – Здесь нет среды, которая отбирала бы у тела тепло.
– Но от чего он погиб?
– Не от пробоины в скафандре и не от декомпрессии.
– Вы уверены?
– Он бы распух, по крайней мере в суставах. Кожа бы посинела. Ему могло бы разорвать легкие, в зависимости от рефлекторной задержки дыхания. Обычно на сознательную реакцию остается десятка полтора секунд, а у него было радио. Впрочем, вас же учили, вы должны были сдать испытания на Космокарту.
– Так что тогда?
Я снова повернул труп. Предоставленный сам себе, он медленно вращался по горизонтальной оси. Спущенный ниже бедер скафандр покачивал в пустоте дополнительными конечностями, будто уродливый осьминог.
– Угол удара – видите? Удар не был поверхностным, импульсным; он не только пробил скафандр, но и прошил несчастного навылет, сквозь позвоночник. У него сожжена половина внутренностей. Такие раны известны мне лишь по документам о несчастных случаях с промышленными лазерами. В вакууме подобное всегда застигает врасплох, поскольку луч ты не увидишь, пока он не угодит тебе прямо в глаз.
– Черт побери.
– Мне в самом деле нужно объяснять вам столь очевидные вещи? Вы это и без меня знали.
– Доктор…
– Вы тут его нашли?
– А что?
Я показал на темные плоскости солнечных панелей, переливавшиеся холодным радужным светом в луче прожектора.
– Прошло навылет, так что должен остаться след и позади цели. Если вы не перемещали труп… Хватит двух точек, проведите линию к источнику.
Они отделились от меня и снова собрались втроем, три прижавшихся друг к другу шлема, три сжатых в кулак лица в холодном сиянии. Что бы ни отражала сухая вибрация в их стеклянных колпаках, это не предназначалось для моих ушей.