Позаимствовав у трупа момент импульса, я медленно развернулся лицом к останкам кораблей. Конфигурация места убийства указывала на выстрел со стороны корабля поменьше, сцепленного с обломками и «Беовульфом». А поскольку в ней действовали внутренние системы, шлюзы, освещение, обогрев, циркуляция воздуха – то и энергоботы корабля могли быть пригодны для использования. Я блуждал по поверхности брони кругом света, стараясь, чтобы это не походило на целенаправленный поиск. Температура тела Первого пилота была далека от нуля Кельвина. Смерть наступила не столь давно. Тот, кто в него стрелял, мог все еще оставаться возле лазера; а мы висим тут, будто фарфоровые уточки в тире.
Естественно, если там вообще кто-то есть (Капитан). А не только Астромант и отряды его техногаторских уродцев.
Я нашел прожектором вход в шлюз, все еще открытый. Меня не привязали страховочным тросом, и это была их ошибка. Схватив кислородные баллоны Первого пилота, я включил ручную дюзу и поплыл обратно к шлюзу.
С этого момента все происходило в тишине, то есть на фоне моего дыхания. Кричали ли они мне вслед, несмотря на отсутствие радио? Преследовали ли меня? Я не оглядывался; впрочем, это было бы непросто – посмотреть назад в космическом скафандре во время свободного полета в невесомости. Добравшись до шлюза, я не стал терять зря времени: ворвался внутрь, хлопнул по сенсору, люк закрылся, зашипел воздух, я открыл внутренний люк и сразу же заблокировал его притащенной из приборной дюралюминиевой плитой, после чего вернулся в кабину с работающим освещением и заменил свои пустые кислородные баллоны на полные. Лишь тогда на мгновение остановился – чтобы перевести дух, подумать. У меня шумело в ушах. Пульс, давление, страх.
Что делать, что делать, что делать? Кровь шла исключительно из прокушенного языка, я пока что не плююсь кровью из внутренностей, уже хорошо. Но время, время! И ведь они уже не поколеблются, не остановятся на полпути. Второй пилот, Инженер. Электронщик. И все же – что Капитан с Марабу…
Я еще раз хлопнул по сенсору внешнего люка – снова безрезультатно. Кто устраивает шлюзы внутри корабля? Горняки. Горнодобывающие корабли класса «акула» вгрызаются похожим на вилку корпусом в планетоид, постепенно интегрируясь в рабочее пространство внутри скалы; на время эксплуатационных работ такой корабль остается соединенным со штольнями и туннелями системой внутренних шлюзов. Значит, «акула». Что объясняло бы также горнодобывающий лазер, прожегший печень Первого пилота, и множество парящих повсюду вокруг каменных обломков и пыли – остатков высверленной и раскрошившейся породы.
Я зажмурился, чтобы не поддаться спешке, тиканью часов, отсчитывающих кислород и жизнь. Подарим себе немного роскоши – время на раздумья.
Значит, «акула», я в «акуле». Что произошло? Корабль догрызал какую-то магнетитовую гору, когда что-то сломалось, что-то пошло не так, случилась авария и потребовалась помощь. Они вызвали ближайший инженерный корабль. Прибыл «Беовульф». И тогда…
– Говорит Капитан. Я знаю, что вы меня слышите. Сейчас семь шестнадцать по бортовому времени. В восемь тридцать произойдет ядерный взрыв. Я перепрограммировал реактор одного из разбитых кораблей. У вас есть час и четырнадцать минут, чтобы вернуться на «Бегемот». Говорит Капитан. Те, кто услышал, пусть передадут остальной команде.
Громкоговорители внутренней звуковой системы «акулы» передавали слова Капитана с глухим эхо, будто он говорил, засунув голову в ведро или запершись в шкафу.
Я проверил часы и поставил новый таймер. Час и четырнадцать минут.
Шум в ушах сменился ритмичным биением. Удары сердца, отсчитывавшие конечное время, назад от смерти. В скольких гонках за жизнь можно участвовать одновременно?
– Говорит Капитан. Я знаю, что вы меня слышите. Сейчас семь шестнадцать по бортовому времени. В восемь тридцать…
Я оттолкнулся, как для спринтерского забега. Влево, вправо, влево, вверх. Я находил в темноте направления в архитектуре «акулы», размахивая снопом света в поисках универсальных пиктограмм: путь эвакуации, путь к машинному отделению, путь к ближайшей кислородной нише, путь на мостик. Вверх, прямо, вверх, вверх. Я наткнулся на сгусток засохшей блевотины и труп кота, скоросшиватель, циркуль и банку масла. Вверх, вверх. В самом ли деле я настолько хорошо знал Капитана? Или только Капитана-в-Докторе, карикатуру в матрешке? Трап, переборка, мостик, вверх, вперед. Он не объявил бы подобный приказ с другого места, только не Капитан, не с некапитанского места. Мостик.
Я ворвался туда, даже не затормозив, размахивая в темноте лучом света и крича на последнем издыхании из-под открытого шлема:
– Капитан! Это я, я, Доктор! Нужно…
Он мелькнул на мгновение в пятне прожектора, тотчас же снова утонув в черном молоке, но я искал его, искал столь панически, что луч света хлестал его снова и снова, высвечивая все ближе, и снова, и снова, пока я летел, разогнавшись, к мертвым экранам и темным пультам управления, он плыл ко мне, расставив руки – и снова, и снова, все ближе – расставив бронированные руки, грудь его отливала пурпуром, над раковиной лазера пульсировал единственный глаз – и снова перед моими глазами тот четкий образ – образ Марабу, который приближался с механической неумолимостью, раскрыв объятия-клещи и воспроизводя с внутренней ленты запись Капитана («Говорит Капитан») – все ближе, ближе, пока он не настиг меня и не придавил к потолочной плите рулевой рубки, придавил и обнял с мегаджоулевой мощью, так что у меня отшибло не только дух, но и само ощущение тела, власть над чувствами («Говорит Капитан»), в объятиях машины, ласковых, будто наковальня.
– Машина, дорогой мой, – это грех человека.
Ему было семьдесят шесть лет, восемнадцать из которых он возглавлял Институт. После инсульта ушел на пенсию. Я навещал его на его приморской вилле, где он отлеживался на деревянном лежаке над дюнами. Толстая чернокожая сиделка приносила ему теплое молоко и таблетки. Она говорила ему «сладенький», говорила «молодец, молодец». Мы говорили «Профессор», никак иначе.
Неизвестно, когда Профессор начал свой эксперимент – до инсульта или после, и был ли инсульт тому причиной. У него имелась своя лаборатория на подземных этажах Института, и только он решал, кого допустить к ее тайнам. В конце концов он исчез, начались поиски, и лишь когда прожгли бронированную дверь, нашли его там, прогрызавшего вслепую путь сквозь потроха гигантского электронного вычислителя, нашли погибающего от истощения, с вылезшей наружу половиной мозга. На непогашенных экранах и корявых записках остались формулы Великой Теории Общности.
Никто не пытался воспроизвести ее целиком. Даже сам Профессор, спасенный, не сумел ее воспроизвести – у него уже отсутствовала та часть мозга.
Я сидел рядом с ним на песке, рисовал палочкой фигуры, пел Профессору старые песенки и задавал детские загадки. Речь шла о том, чтобы найти обратный путь в Сезам.
Он терпел меня с легкой меланхолией, снисходительно кивая головой.
– Вы все еще в это верите?
– Во что?
В ответ искривленный артритом палец Профессора странствует к виску.
Случился ли сперва инсульт, и Профессор, чтобы спасти поврежденный мозг, решил использовать в качестве протеза вычислительную машину – или именно его забавы с наращиванием лобных долей шкафами с вакуумными лампами и магнитной памятью привели к внутричерепному кровоизлиянию?
Мы знали только одно: существовала Великая Теория – в соответствии со сделанными собственной рукой Профессора записями – полная, связная и непротиворечивая, с доказательствами и проверяемыми предсказаниями, с тучей дополнительных гипотез, с тысячами физических применений. Она существовала, существовала, но где-то по другую сторону границы, там, за мостом, за тьмой.
Я приносил ему записи и распечатки из спасенной машинной памяти. Показывал формулы, осколки его открытия.
Он качал головой. (Из-под бинтов и шерстяной шапочки виднелись шрамы.)
– Не знаю, не понимаю.
– Может, хотя бы вспомните, Профессор?
– Я слишком глуп.
Теперь уже наверняка.
Возникла идея повторно пройти весь его путь, шаг за шагом, ступая по следам Профессора. Находились добровольцы, собственно, добровольцев у нас было множество, пылавших надеждой кандидатов в гении. Их не пугала необходимость трепанации черепа и экспериментального введения электродов в передний мозг. Некоторые сами по себе проявляли немалые научные таланты, принося воистину впечатляющие списки публикаций. Здесь, однако, имела место исключительная ситуация: появился шанс совершить изначально подтвержденное, изначально гарантированное открытие. Сокровище существовало, и даже было известно, как оно выглядит, – требовалось лишь к нему пробиться.
Профессор выслушивал мои отчеты об этих экскурсиях в темные континенты физики с легкой улыбкой, может, даже с интересом, но не большим, чем к результатам автогонок или прогнозу погоды на следующий день.
– Что вы говорите, что вы говорите, – качал он головой. – И как он, выжил?
Выживали многие. Некоторые даже утверждали, что в самом деле совершили открытие – они не могли после отключения воспроизвести недостающие основы Теории, но клялись, что помнят чувство озарения; у них сохранялись крайне ясные воспоминания о прикосновении к Истине, о мысленном охвате всей абстрактной конструкции – за секунду до коллапса, за мгновение до кровотечений, пожаров, взрывов ламп, потерь сознания, инсультов, электрических замыканий, перегорания предохранителей, аварий сверхпроводящих контуров. Если они и оставались живы, то с выжженной мозговой материей, наполовину парализованные, глухие или слепые, или немые, или без чувственных центров, или без центров логики, или без глаголов, или без имени и фамилии. Их увозили из Института будто жертв-инвалидов с линии фронта некоей варварской войны – пусть возвращаются в тыл героями сражения Разума с Природой, пусть залечивают раны. Уже подходят новые полки, отправляя в ядовитый туман и под град бомб новые мозги.