Тайна
Он был похож на пылающего ангела. Ты увидел его из окна туалета, как он бежит через парк, к внутренней стене и спрятанной за ней запретной зоне. Он бежит, и от сияния, исходящего от его белоснежных крыльев, в ночных зарослях высоких деревьев возникают быстро проплывающие глубокие тени.
Это был всего лишь твой первый месяц в Школе, ты все еще считал ее какой-то современной продвинутой колонией. Тебя разбудил среди ночи плач Рика; ты обматерил его и пошел отлить. А там под окном туалета шла охота на пылающего ангела.
Но ты внезапно понял, что это никакой не ангел. Он был намного ниже мужчин в форме, которые преследовали его; он был ребенком. Ты прижался лицом к зарешеченному снаружи ледяному стеклу. Ведь он не мог быть тоже ребенком. Он двигал своими крыльями, и светился, и бежал как-то не по-детски, не по-человечески. Мелькнул один и второй раз бледный овал лица. Это было не лицо. Что-то сжалось у тебя в животе. Не страх, что-то более тонкое, что намного труднее описать.
А тот все еще пытался убежать, хотя они уже окружили его, отрезали от темных зарослей парка и внутренней пограничной стены. Вдруг он вскрикнул – ты услышал этот крик сквозь плотно закрытое окно, сквозь толстые каменные стены: высокий, отчаянный, птичий вопль, жестоко дребезжащий на восходящей ноте. Он замолчал внезапно и неожиданно – тогда ты этого не понял, ты понял много позже: крик преследуемого перешел в ультразвук, и именно поэтому яростно заскулили гончие на псарне. Возможно, это был не ангел, но, конечно, это был не человек.
В ту ночь трудно было снова заснуть, хотя Рик, напившись своими слезами, уже погрузился в мучительный сон и не нарушал тишины. Пылающий ангел. С тех пор твое отношение к Школе стало меняться. Это ночное явление раскрыло тебе глаза на необычность ситуации, которую ты, не имея шкалы сравнения, мог бы еще долго не замечать. Но теперь ты знал – герои триллеров из видеотеки Джейка дали тебе подсказку, священная тишина огромного темного здания шепнула – в Школе есть какая-то Тайна.
Начальное обучение
Здесь придавали большое значение языкам. Английский, но еще и португальский, на котором ты не умел ни читать, ни писать, ни даже правильно говорить; а также искусственные языки, и кодовые, и компьютерные, начиная с языков высшего порядка и заканчивая машинными, основанными на записи только единиц и нулей. Поэтому переход к математике произошел очень плавно, почти незаметно. И по правде говоря, ты не видел в этом ничего ненормального (и вообще какова была эта твоя норма?), ты не протестовал против учебной программы, которая не соответствовала уровню твоего прежнего образования и воспитания, твоему происхождению и возрасту. Это было не то место, где можно было свободно протестовать, это были не те люди, которые терпели бы подобные протесты, да и тебе самому непривычен был образ мышления, допускавший бунт, направленный против реальности. Либо ты принимаешь реальность, либо реальность не принимает тебя, и тогда для тебя всё действительно плохо. Поэтому ты усердно учился. И совсем не сразу догадался, что твой интеллект оценивают высоко. Но наконец понял: они не привезли бы тебя сюда, если бы не были уверены, что ты справишься. Это всё тесты, те тесты, которые ты проходил еще в полиции и в домах опеки. Ты был избран.
Из фильмов ты догадывался, как выглядит класс в обычной школе. А здесь не было классов. В этой Школе было больше учителей, чем учеников. В ней не выставлялись оценки. Здесь не было разделения на учебные часы и конкретные предметы. Соперничества между детьми не было: каждый получал образование отдельно от остальных. Никто не запрещал вам вести разговоры – искусственных запретов вообще не было; если что-то запрещали, просто не оставалось шансов нарушить это распоряжение, и только из этой невозможности ты делал вывод о запрете. Иногда у вас была возможность обменяться опытом, и действительно, вы часто обменивались им – однако это никак не нарушало установленной схемы обучения. Те, кто находился на начальной стадии обучения – как и ты в первые месяцы, – в основном учились одному и тому же. И только потом их образовательные программы расходились, но это потом – а позже расходились и они сами: их переводили в другую часть Школы. Не существовало и правила, определяющего момент этого перевода, не влияли на это ни возраст ученика, ни продолжительность периода предшествующего обучения. Во всяком случае, вы не нашли этого правила. Приказ о переводе мог прийти в любой день. Но это постоянное подвешенное состояние «между», для других, возможно, мучительное, для тебя не было чем-то необычным. В сущности, к погружению в рутину и к спокойствию неизменности тебе пришлось бы привыкать. И в этом отношении ты не был исключением среди воспитанников Школы. Вам не запрещали разговаривать, поэтому вы общались: все ученики были такими же изгоями, как и ты, Пуньо. Все они были собраны – через полицию или другие правительственные учреждения – с городских свалок, из трущоб, из разбитых преступных притонов. Они оказались здесь, – ты быстро это понял, – именно потому, что за ними не было никого, кто мог бы их разыскать и с помощью каких-то героических адвокатов вырвать из лап Школы. Школа принимала только тех, кто для мира и так уже не существовал. Твое видеосознание подбрасывало очевидные ответы на вопрос о причине применения аналогичного критерия отбора: секретные миссии для смертников, преступные опыты на человеческих организмах; тайна, тайна. Но Школа была официально засекречена. Однажды морозным зимним утром через зарешеченные окна с запотевшими от дыхания стеклами вы увидели выходящих из машины перед террасой трех военных: темные очки, несессеры, серые мундиры, высокие чины. Звездными ночами этот предполагаемый секрет Школы был прекрасным и возбуждающим, но при свете дня он таял среди сотен новых слов из новых языков, рядов дифференциальных уравнений, хаоса n-мерных симуляций абстрактных процессов на ярких экранах мониторов. Компьютеры тебе нравились, эти мертвые машины не обладали собственной волей и вынуждены были тебя слушаться. В Школе была целая комната, заполненная ими, и в ней ты провел десятки часов, в одиночестве, в тишине, прерываемой только скрипом разогнанных жестких дисков, щелчками мыши и кнопок клавиатуры. Ты думал: Пуньо и компьютеры; Золотой Чилло. А ведь это было только начало.
Вечерние разговоры
– Что дальше?
– Они убьют нас, они убьют нас всех.
– Заткнись, Рик!
– Сегодня я спросил у Седого.
– И что он сказал?
– Что посмотрим. У них есть инструкция ничего не говорить нам об этом.
– Потому что мы испугались бы. Я говорю вам, давайте убираться отсюда!
– Заткнись, Рик.
– Они привезли двух девочек. Я видел.
– Где они их держат?
– Что, на третьем этаже?
– Или в закрытом крыле?
– Зачем им столько детей?
– Нас как будто уже нет. У вас когда-нибудь были документы? Вас где-нибудь регистрировали, кроме полицейских картотек? У скольких из вас даже нет фамилии?
– Что ты имеешь в виду, Пуньо?
– Ты смотрел «Заводной апельсин»? В этой Школе нет никого, кого не полагалось бы отправить в колонию.
– А я вам говорю, это какие-то медицинские эксперименты. Из нас будут пересаживать мозги, сердца, печень…
– …для каких-то извращенных, чертовски богатых старикашек.
– Но это не частный бизнес!
– И зачем тогда это обучение? Это бессмысленно. Сегодня они заставили меня синхронно переводить на три языка. А потом дали смотреть охуенно скучный балет, я думал, что там усну.
– Малого снова взяли на тесты.
– Что, Малой, ты ничего не помнишь?
– Ты же знаешь, как это происходит. Они дают что-нибудь выпить, а потом ты просыпаешься через пару часов, как будто с Луны свалился.
– Здесь миллионы. Десятки миллионов. Вы видели оборудование. Это должно как-то для них окупиться.
– Фрэнк, кажется, грозил забастовкой.
– Как это?
– Что он перестанет учиться.
– Что он затеял?
– А я знаю?
– Ну и что ему ответили?
– Он не рассказывал. У него был разговор с Грудастой.
– Наверное, она его запугала.
– Сначала они говорили, что нас просто отошлют, если мы не будем учиться. Ну и правда, помните этих бунтовщиков? Они не едят, не пьют, ни слова из них не вытащить; их тоже вывозили. А что на тебе висит, Пуньо? Два убийства?
– Ага. Я говорю: у них тут на всех есть крючок. Даже если кто-то сбежит – что он будет делать? Может, это и тюрьма, но скажи мне, Джим, скажи мне, Хавьер: вы когда-нибудь жили так комфортно?
– Ты, Пуньо совсем больной! Видишь эти решетки? Видишь?!
– Отпусти его!
– Не гони пургу, чувак. Не говори, что сам бы не слинял, если б была возможность.
– Конечно, сбежал бы. Хотя… не знаю, может, и нет. Что, вам здесь так плохо?
– Дурак ты, Пуньо, глупый, как слепой петух.
– Бежать…
– …нужно всегда.
Тогда еще никто из вас не знал, что не только комната Хавьера, в которой вы собирались, но и каждая из комнат, коридор и туалеты – эти помещения, все до единого, плотно нашпигованы безостановочно записывающей аудио– и видеоаппаратурой, миниатюрной почти до абсурда. Не упустят эти камеры и микрофоны ни одного вашего слова, ни одного вашего жеста, гримасы на лице, незаметного движения. В безлюдном подвале Школы – о чем, подслушав, вы узнаете много-много позже – ненасытный суперкомпьютер собирает разбитые в цифровую пыль изображения с миллионов метров видеокассет.
Сейчас
А правда в том, что ему больше никогда не посмотреть в зеркало и не увидеть свое тело, даже заснятого на видео. Пуньо, мой дорогой, – сказала ему две недели назад Девка, – ты уже не человек. Тогда кто? Ты Пуньо. Пуньо. Помни. Образ тела замещен образом имени. Когда он думал «Пуньо» – а думал часто, ему велели так думать, чтобы он не забыл о себе, – от этого слова в нем развивался какой-то юный полубог, личинка титана. В имени была сила. Ему все объяснили. Такого, как ты, Пуньо, больше нет. Ты единственный. Да, да. Потом Фелисита Алонсо уже не могла смотреть на него без отвращения, но это было уже после операции на глазах, и его не ранило отсутствие выражения ее лица. Он наблюдал за ее костями, пищей, растворяющейся в ее желудке, циркуляцией окисленной и дезоксигенированной крови в ее организме. После его попытки самоубийства ей пришлось проводить с ним много времени, и именно тогда он начал слышать ее мысли. Пуньо верил в силу своего слуха, ведь он слышал всё – а значит, и ее мысли. Это невозможно, сказали ему, мысли нев