Я спросила Соломона Михайловича, не мешает ли ему гудящий лифт. Смысл его ответа был в том, что это самое меньшее зло в жизни человека.
Я навестила его, когда он вернулся из Америки. Он был нездоров, лежал в постели, рассказывал о прочитанных документах с изложением зверств фашистских чудовищ.
Он был озабочен, печален. Я спросила о Чаплине. «Чаплина в Америке затравили», — сказал Соломон Михайлович. В одном из баров ему, Соломону Михайловичу, предложили выпить коктейль под названием «Чаплин». Коктейль оказался пеной. Даже так мстили Чаплину за его антифашистские выступления.
Я спросила Соломона Михайловича, что он привез из Америки. «Жене привез подопытных мышей для научной работы». — «А себе?» — «Себе — кепку, в которой уехал в Америку».
С. М. Эйзенштейну:
Дорогой Сергей Михайлович!
«Убить — убьешь, а лучше не найдешь!» Это реплика Василисы Мелентьевны Грозному в момент, когда он заносил над ней нож!..
Бессердечный мой!..
Дорогой Сергей Михайлович! Ничего не понимаю: получила телеграмму с просьбой приехать на пробу во второй половине мая, ответила согласием, дожидалась вызова — вступаем во вторую половину июня, а вызова все нет и нет!
Может быть, Вы меня отлучили от ложа, стола и пробы? Будет мне очень это горестно, т. к. я люблю Вас, Грозного и Ефросинью!
Радуюсь тому, что сценарий Ваш всех восхищает. Жду вестей.
Обнимаю Вас.
Раневская.
Т. Тэсс — Ф. Г. Раневской:
Фаиночка, дорогая моя, родной мой человек! Я знаю, что Вы сердитесь на меня, и Вы правы, но, как часто бывает, не зная всех обстоятельств жизни человека, нельзя судить о его поступках. Неужели Вы хоть на минуту подумали, что я не помню Вас, не тревожусь о Вас, не горжусь Вашим успехом, не радуюсь безмерно тому, что странная миссис Сэвидж стала зримой, живой, подаренная Вами людям? Что делать — все рожденное талантом забирает у человека его силы, нервы, сердце; странная миссис Сэвидж дорого стоила ее создательнице, и вот Вы в больнице. Я хотела приехать к Вам с Натэллой (Лордкипанидзе), но она сказала мне, что к Вам сейчас никого не пускают, и только у Ниночки (Сухоцкой) постоянный пропуск и она может у Вас бывать. Я звонила Ниночке, но ее не было, а сейчас я на даче, где до ближайшего телефона пятьдесят километров… Такая ночь ну Вас, там, где Вы сейчас. Как-то Вы там, дорогой мой дружок? Когда я Вас увижу? Каждый день я думаю о Вас и мучаюсь, понимая, что если на нашу общую с Борей Ефимовым телеграмму Вы ответили только ему, то, значит, на меня Вы начихали. Ваше письмо, адресованное ему, я держала в своих руках, когда оно лежало на столе в редакции, и каково мне было, можете представить. А ведь еще недавно мне писали не только Вы, но и наш дорогой Кафинькин со станции Малые X. Вот как я наказана. И как обычно бывает, чувствуя себя виноватой, я уж не знала, как выпутаться, что сделать, как улучшить свое безнадежно пошатнувшееся положение в Ваших глазах.
Крепко Вас обнимаю и целую, любимый мой друг, дорогая великая актриса.
Всегда Ваша Т. Тэсс
Т. Тэсс — Ф. Г. Раневской:
Моя дорогая, любимая актриса — «актрисуля», как писал Антон Павлович своей Книппер, — спасибо Вам за доброе письмо и за немыслимо смешное сочинение неизвестного завистника. К сожалению, в нынешнем составе малеевских жителей сейчас очень мало людей, кому я могу это прочесть; почти все сами пишут: «Куда, куда летите, гуси?» — и ничего смешного в этом не видят. Один местный поэт, к примеру, написал в свое время стихи, которые начинались так: «Я в Москве родился, родила меня мать.» Р. в пародии вполне логично добавил: «Тетке некогда было в ту пору рожать». Но в общем это звучит на том же уровне.
Вы ничего не написали мне о своем здоровье, и не знаю, как Вы. Не знаю я и когда начнутся гастроли в Ленинграде. Погода изменилась, дело клонится к зиме, днем шел снег, ветер злой, как собака. Бегала в Старую Рузу за 6 км, чтобы купить меда, — не сплю никак; говорят, надо есть мед перед сном и будешь спать как дитя.
Съем полбанки, могу позволить себе, как художник слова, — будь что будет.
Поэт Сергей Островский на прогулке сказал:
— Написал сегодня стихи о любви. Во стихи! Тема закрыта — всё!
И лег спокойно спать. И во сне видел: не было до него ни Маяковского, ни Пастернака, ни Ахматовой — не было и не будет после. Тема закрыта, всё!
Легко, наверное, таким людям жить на свете.
Читаю здесь «Белую гвардию» — пронзающая душу, жестокая и нежная повесть. Какой удивительный писатель, какой умный, беспощадный и добрый человек! За таким можно на край света пойти, не то что в Сивцев Вражек. Елена Сергеевна (Булгакова) для меня сейчас видится совсем по-другому, словно легла на нее тень и свет Беатриче. Будем живы-здоровы, поведите меня к ней, когда вернусь в Москву.
Какой закат сейчас — синий, таинственный, рериховский. Буря сломала огромную ель, и она лежит, раскинувшись, как павший в бою гренадер. Пришел Орлов, зовет гулять. Целую Вас нежно, великая моя современница.
Ваша Т. Тэсс.
В. Ходасевич — Ф. Г. Раневской:
— Дорогая моя, любимая, хорошая, уважаемая Фаиночка Георгиевна!
Понимаю, чувствую и сочувствую Вашему горю, родная! Я сама испытала этот ужас беспомощности и бессилия, когда смерть отбирает у тебя самое дорогое и любимое. Как хотелось бы, чтобы все, кто Вас любит, помогли бы Вам пережить случившееся.
Я была несколько дней в городе (живу у Кр-их под Звенигородом), никого не видела и узнала обо всем случайно, развернув старую газету. Не посмела Вам звонить и тем более появиться у Вас, т. к. не считала, что достаточно Вам близка для этого.
Вот поэтому пишу Вам, вернувшись в Звенигород. На природе все как-то легче и проще, и лучше понимаешь вечный круговорот жизни и смерти, и спокойнее как-то на это смотришь.
Вспоминаю Павлу Леонтьевну. Вспоминаю лето в Жуковке, и Ваш «гаражный» особнячок, и Ваши заботы, и любовь к Павле Леонтьевне. Это было очень красиво! Все понимаю, но хочу, чтобы скорее Вам стало легче и спокойнее на душе, дорогая! Я Вас крепко обнимаю и жму Ваши прекрасные руки от всего сердца.
Валентина Ходасевич.
В. Ходасевич — Ф. Г. Раневской:
Весь этот «бомонд» меня возмущает до крайности. А у Вас нет машины и дачи, и Вы слоняетесь по жизни кое-как. Это же безобразие! Караул! Целую Вас, родная, нежно и преданно. Поразмыслилась и даже больше писать не могу от злобы! Скоро напишу приличное письмо. Приветы и поцелуи.
Вас любящая Валентина X.
Господь с Вами.
Иллюстрации
Маленькая Фаина в Таганроге
Папа Гирши Хаймович
Мама Милька Рафаиловна
Фаина с братом
Дом, где жила Фаина Раневская в Таганроге
С сестрой Изабеллой. 1917–1918 год
1929 год
1929 год
Одна из первых ролей. Раневская в роли Зинки в театральной постановке Александра Таирова «Патетическая соната». 1931 год
«Муля, не нервируй меня!» Эта фраза преследовала ее до конца жизни
«Подкидыш». 1939 год
«Человек в футляре». 1939 год
«Александр Пархоменко». 1942 год
«Свадьба». 1944 год
«Родные берега, или Три гвардейца». 1943 год
«Небесный тихоход». 1945 год
«Весна». 1947 год
«Золушка». 1947 год
«Рядовой Александр Матросов». 1947 год
Начало 50-х годов
«Девушка с гитарой». 1958 год
«Осторожно, бабушка!». 1960 год
Пробы на роль Ефросиньи Старицкой
«Легче жизнь». 1964 год
Фаина Раневская — королева Марго
Фаина Раневская у себя дома
С Екатериной Фурцевой
Театр им. Моссовета. Фаина Раневская и Ростислав Плятт. 1969 год
Кадр из сатирического киножурнала «Фитиль»
1979 год
Рабочий стол в кабинете
Встреча со зрителями
Памятник Фаине Раневской в Таганроге