Постепенно Айлин стала крайне самоуверенной и гордой. Одна из соучениц видела, как переменилась в лице Айлин, «когда один из профессоров колледжа сказал, что из нее получилась прекрасная гражданка Америки». Исполняя роль в собственной постановке «Мадам Баттерфляй», она держалась на сцене как королева, а не как жертва. Айлин попросила родных прислать ей парчу для сценического костюма, и Чарли отправил дочери 40 ярдов ткани[99]. Роскошная переливающаяся ткань поразила сокурсниц Айлин, и они завистливо шептались о принадлежащих ей «сундуках с шелками».
Соученицы Айлин заметили ее тягу к серьезным предметам: она «была хорошо осведомлена о новейшей истории, тогда как мы, остальные, нисколько ею не интересовались». Последняя работа, выполненная Айлин в колледже, показывает, что ее политические взгляды были на редкость зрелыми для девятнадцатилетней девушки. В эссе, озаглавленном «Моя страна и ее притягательность», она рассуждала о Конфуции – знаковой фигуре для китайской культуры: «Его грубейшей ошибкой было то, что он не проявлял должного уважения к женщинам. Наблюдения свидетельствуют, что ни одна страна не в состоянии возвыситься над прочими, если ее женщины не получают образования и не считаются равными мужчинам в нравственном, социальном и интеллектуальном отношении… Прогресс в Китай должны принести в основном его образованные женщины».
Айлин описывает модернизацию Китая с поразительной точностью, гораздо конкретнее, чем многие из ее современников и историографов, изучавших эту тему в дальнейшем: «1861 год[100] можно было бы назвать началом пробуждения страны». С тех пор «великое преображение Китая, несмотря на всю его постепенность, стало очевидным… После беспорядков, вызванных восстанием “боксеров” и неожиданно обернувшихся [для страны] благом, – утверждает юная Айлин, – прогресс в Китае пошел значительно быстрее, чем когда-либо прежде».
Айлин старалась следить за всем, что происходило в Китае, и имела свое личное мнение по поводу этих событий. Годы учебы в колледже укрепили и ее веру. «Китай определенно нуждается в большем количестве миссионеров», – писала она. Руководство колледжа ценило ее ум и радовалось ее приверженности христианству. Несомненно, эта девушка «окажет заметное христианское влияние» в Китае[101]. И действительно: много лет спустя Айлин помогла обратить в христианство Чан Кайши и сделала глубоко набожной первую леди страны, Мэйлин, что сыграло важную роль в истории Китая.
В 1908 году, когда Айлин заканчивала учебу в Уэслианском колледже, в Америку приехали ее сестры. Годом ранее Цинлин получила право на правительственную стипендию. Родители рассудили, что разумно будет отправить вместе с ней и Мэйлин, хотя младшей из сестер на тот момент было всего девять лет. Основным доводом в пользу такого решения стало то, что в составе группы учащихся девочка без проблем сможет въехать в Америку. Чарли и его жена боялись упустить шанс дать Мэйлин достойное образование. Вместе с другими стипендиатами Цинлин и Мэйлин прибыли в Америку. Их сопровождали супруги Вэнь – мистер Вэнь был китайским чиновником и приходился сестрам Сун дядей.
Все прошло как по маслу: Айлин помогла сестрам устроиться в Уэслианский колледж, опекала их, заботилась о том, чтобы у девочек было все необходимое. Она наконец могла отдать то душевное тепло, которое так долго скрывала в себе. Там, в Америке, Айлин впервые заменила младшим сестрам мать и продолжала играть эту роль даже тогда, когда они, каждая в свое время, оказались в роли первой леди страны. Особенно нежно Айлин относилась к Мэйлин, которая была почти на десять лет младше. Одна из студенток слышала, как Айлин «отчитывала» младшую сестру за «дружбу с какой-то девочкой, которая, по мнению Айлин, дурно влияла на нее. Мэйлин сгоряча выпалила: “Но она мне нравится – мне интересно с ней”»[102]. Младшая сестра вела себя со старшей как любимый, но избалованный ребенок, запросто подчиняющий себе родителя, который его боготворит. Мэйлин всегда старалась подражать старшей сестре, в Уэслианском колледже она прониклась гордостью за блестящий интеллект Айлин и говорила, что та «бесспорно, умнее всех в семье»[103]. Впоследствии люди из близкого окружения сестер отмечали, что Мэйлин держит себя с Айлин как дочь – послушно выполняет распоряжения старшей сестры и признает ее авторитет. Во время учебы Айлин и Мэйлин, сами того не желая, продемонстрировали характер своих отношений на сцене любительского театра колледжа, играя в оперетте под названием «Девушка-японка»[104]. Старшая сестра исполняла партию японского императора, а младшая состояла в его свите.
В 1909 году Айлин закончила колледж и вернулась в Шанхай, а ее сестры продолжали учиться и обзаводиться друзьями. В свои двадцать лет Айлин была одержима стремлением совершить в Китае что-нибудь значимое. В 1911 году вспыхнула республиканская революция, и Айлин узнала, какие отношения связывают ее отца с Сунь Ятсеном. В представлении Чарли Сунь Ятсен был подобен Христу, жертвующему собой ради спасения своего народа. Айлин, как и ее отец, испытывала чувство глубокого уважения к Сунь Ятсену и почитала его как одного из своих доблестных родственников, хотя они еще ни разу не встречались. Чарли усиленно убеждал миссионеров, призывая их поддержать сторонников республики, а в это время Айлин устраивала благотворительные мероприятия с целью сбора средств. Прежде Чарли уже предлагал дочери заняться организацией благотворительных концертов, но она отказалась. Теперь же она пылала энтузиазмом. Выяснилось, что благодаря своей скрупулезности и неиссякающему запасу идей Айлин прекрасно справляется с ролью организатора. Для мероприятий арендовали большое здание театра, концерты шли на английском языке, что было в новинку даже для Шанхая. Айлин не терпелось познакомиться со своим кумиром и послужить на благо революции.
А Сунь Ятсен тем временем был поглощен борьбой за пост президента будущей республики, ибо считал, что он принадлежит ему по праву. Битва за власть началась в тот самый момент, когда 25 декабря 1911 года Сунь Ятсен прибыл в Шанхай. Он не участвовал в восстаниях и больше двух месяцев оттягивал свое возвращение в Китай, чем вызвал всеобщее неодобрение. Многие революционеры в открытую называли его трусом[105]. Джордж Моррисон, корреспондент газеты «Таймс», сообщал, что сторонники республики «с некоторым пренебрежением отзывались о человеке, который лишь провозгласил революцию, но фактически не принимал в ней участия и всегда держался в стороне, думая о том, как спасти собственную шкуру». «Едва повеет опасностью, – говорили эти люди, – как Сунь Ятсен тут же уходит в тень»[106]. Сам он утверждал, что за границей занимался сбором средств для нужд революции, поэтому газетчики требовали от него подтверждения, что он действительно привез на родину «огромные суммы денег». Однако Сунь Ятсен заранее заготовил ответ. Искусно избегая откровенной лжи и посмеиваясь, словно услышал глупый, но забавный вопрос, он сказал: «Революцию совершают не деньги, революцию совершает энтузиазм. Я привез с собой не деньги, а боевой дух»[107]. Его ответ можно было истолковать так: деньги он все-таки раздобыл, но не желает обсуждать эту пошлую тему.
Сунь Ятсен прилагал максимум усилий, чтобы его избрали на пост президента. Ему необходимо было получить голоса делегатов от семнадцати (из двадцати двух) провинций, в которых вспыхнули восстания. Легальным путем к должности являлась победа на выборах. Уполномоченные представители собрались в Нанкине, чтобы проголосовать за кандидатуру «временного президента».
Нанкин, древняя столица правителей Китая, раскинулся у подножия величественной горы Цзыцзиньшань – «Горы пурпурного золота»; в городе царила атмосфера богатства и роскоши. В прошлом элегантно украшенные, плавучие дома на канале в центре города служили излюбленными местами отдыха поэтов, чиновников-мандаринов и остроумных куртизанок, там сочиняли стихи и музыку и пили благоуханные напитки из изящных бокалов. Придумав несколько удачных строк, их авторы подавали беднякам милостыню, горстями сыпали монеты в бархатные мешочки, болтавшиеся на концах длинных бамбуковых шестов, которые протягивали с соседних лодок. Особенно живописно канал выглядел в сумерках, когда зажженные в лодках фонари изнутри освещали решетчатые переплеты затянутых бумагой окон.
После республиканской революции Нанкин в буквальном смысле слова стал территорией Чэнь Цимэя, «крестного отца» Зеленой банды – главного тайного общества Шанхая. Этот щуплый человек с тонкими губами и глазами, внушавшими ужас, отдавал беспощадные приказы и был ярым сторонником Сунь Ятсена. В ходе революции он взял под контроль Шанхай и обладал таким влиянием, что мог диктовать свои условия в соседнем Нанкине, где должно было состояться голосование. Он лично проверял делегатов на благонадежность. Представитель провинции Фуцзянь, человек по имени Линь Чанминь, был членом другой политической организации, и «крестный отец» подослал террориста, чтобы тот напал на Чанминя на железнодорожном вокзале в Нанкине. В Линь Чанминя стреляли, но он не был убит. Предостережение выглядело недвусмысленно: «держись подальше от голосования». Как и следовало ожидать, Линь Чанминь бежал из Нанкина[108].
С более упрямыми противниками «крестный отец» обходился жестче. Один из старых товарищей Сунь Ятсена, Тао Чэнчжан, превратился в его заклятого врага и приобрел немало союзников. Он обрушивал на Сунь Ятсена злостную критику, называя его «лжецом», «корыстолюбцем» и «предателем». «Крестный отец» Чэнь решил заставить Тао замолчать навсегда. Эту задачу он поручил своему приспешнику, которым оказался сам Чан Кайши, будущий генералиссимус. Чан Кайши выяснил, что Тао находится в Шанхайской католической больнице; одетый в деловой костюм, пришел к нему в палату и выстрелом в упор убил, когда тот лежал в постели. Чан Кайши с гордостью описал этот эпизод в своем дневнике (революционеры высоко ценили наемных убийц) и предположил, что именно убийство Тао Чэнчжана могло привлечь к нему благосклонное внимание самого Сунь Ятсена, положив начало восхождению Чан Кайши на политический олимп