итаристом, несмотря на то что имел в своем распоряжении армию и оккупировал Кантон. Все милитаристы признавали Пекинское правительство. Конфликты между ними подробно освещались в прессе, что создавало впечатление полной неразберихи в стране. На самом деле бои вспыхивали нечасто, имели локальный характер и заканчивались буквально за несколько дней. По мнению западных наблюдателей, враждовавшим сторонам недоставало энтузиазма[219]. Облаченные в серые мундиры солдаты выдвигались на поле боя, ждали, потом давали несколько залпов наугад. Иногда грохотали орудия, но цели поражались редко. Потери в боях были незначительными. Некоторые армии нанимали носильщиков-кули для доставки гробов, тем самым заверяя солдат, что в случае гибели они будут надлежащим образом похоронены (что имело первостепенную важность для китайцев). Помимо необходимого снаряжения войска несли с собой крошечные чайнички и зонтики из вощеной бумаги. При первых же каплях дождя сражение прекращалось, солдаты открывали зонтики, и поле боя становилось похожим на поляну с разноцветными грибами. Именно таким армиям предстояло встретиться с получившими советскую подготовку вооруженными силами, которые собирал Сунь Ятсен.
Лидеры милитаристских группировок и влиятельные пекинские политики не могли соперничать с Сунь Ятсеном в целеустремленной погоне за властью и полном пренебрежении нравственными принципами. Наиболее заметным среди милитаристов был маршал У Пэйфу – худощавый человек, любитель поэзии, получивший ученую степень. Армия У Пэйфу размещалась на севере Китая, в том числе в окрестностях Пекина. Много лет он считался «защитником Китая», в сентябре 1924 года его портрет украсил обложку журнала «Тайм». Журнал «Лайф» отмечал: «Если бы в то время кто-либо из милитаристов старой школы мог объединить Китай, этим человеком стал бы У Пэйфу. Он единственный был настолько бесстрашным и неподкупным, что ни разу в жизни не принимал взяток и не пытался никого подкупить. Этот невысокий кареглазый кроткий человек не имел абсолютно никаких личных амбиций»[220].
Действительно, У Пэйфу выступал категорически против выдвижения своей кандидатуры на пост президента: он опасался, что в этом случае его усилия, направленные на объединение страны, будут расценены как своекорыстные. Маршал имел безупречную репутацию и дорожил ею. Он не брал наложниц, вел простую жизнь, в его войсках царила строгая дисциплина. Западные лидеры уважали маршала и называли его «самым честным милитаристом Китая» и «демократом»[221]. Китайцы любили У Пэйфу за его колоссальный патриотизм: он не был ксенофобом и проявлял по отношению к иностранцам определенную учтивость, однако принципиально не просил убежища в управляемых иностранцами сеттльментах, даже когда возникала угроза его жизни, поскольку сеттльменты были навязаны Китаю после Опиумных войн в XIX веке[222]. Дорогие сердцу маршала У Пэйфу убеждения связали ему руки и в войне с Сунь Ятсеном. Пекинскому правительству недоставало средств, но У Пэйфу считал недопустимым в ситуации гражданской войны обращаться за деньгами к иностранцам. С ним пытались договориться русские, но он отказал им по идеологическим мотивам и из-за разногласий по вопросу Монголии. Японцы переманивали его на свою сторону, обещая помощь в победе над Сунь Ятсеном, но он отверг и это предложение, так как знал, что оно повлечет за собой ответные обязательства.
В отличие от маршала, Сунь Ятсен не мучился сомнениями. Охотно принимая от русских деньги и оружие, а вместе с ними и приказы, он деловито строил в Кантоне военную машину, которая должна была разгромить маршала У Пэйфу и свергнуть Пекинское правительство.
Цинлин присутствовала на всех совещаниях Сунь Ятсена с представителями Москвы и попала под влияние Бородина. Михаил Бородин и его жена Фанни (Фаина) много лет провели в Америке и говорили по-английски с акцентом, характерным для Среднего Запада США. В кругу этих людей Цинлин чувствовала себя свободно и быстро сблизилась с ними. Поскольку общим языком в их маленькой компании был английский, Сунь Ятсен шутил, что «язык колонизаторов… оказался превосходным средством передачи опыта русских революционеров китайским товарищам»[223].
Еще со времен учебы Цинлин интересовалась политикой, а теперь оказалась в эпицентре событий. Она испытывала необыкновенный восторг. Ленинизм очаровал ее, высветив всю неистовость и твердость ее характера. Цинлин поверила в эту идеологию и вошла в число убежденных ленинцев, став Красной сестрой – в отличие от ее мужа, который стремился использовать сотрудничество с советскими коммунистами исключительно для достижения собственных целей.
В 1924 году против Сунь Ятсена взбунтовались кантонские торговцы. Война, которую вел Сунь Ятсен, легла на них слишком тяжким бременем, они считали, что их уже обобрали до нитки. Кульминацией волнений лавочников стала всеобщая забастовка в августе того же года. У забастовщиков имелся собственный вооруженный отряд, кроме того, их поддержали войска, собранные Сунь Ятсеном. Он принял решение подавлять протесты силой. Тринадцатого октября 1924 года Цинлин написала Бородину: «Доктор Сунь Ятсен решил действовать без промедления… [его войскам] необходимы навыки ведения уличных боев, поэтому доктор Сунь Ятсен надеется, что вы поручите своим специалистам обеспечить им такую подготовку… Цель этих действий – сокрушить армию предателей и добровольцев из числа мятежных торговцев». Используя терминологию ленинизма, она объясняла Бородину: «жители Кантона настроены к нам враждебно», следовательно, спасти Кантон может «лишь страх и власть террора»[224].
В то время из школы Вампу выпустились курсанты, получившие советскую военную подготовку. Они сыграли решающую роль в ликвидации вооруженных торговцев, конфисковывая их лавки, товары и дома. Непричастных лавочников под страхом казни заставили немедленно открыть свои заведения. В ходе этой расправы сотни людей погибли, тысячи домов были сожжены. Общественность осудила действия Сунь Ятсена, однако эта жестокая акция позволила ему укрепить свое положение.
Вскоре Сунь Ятсен вновь получил хорошие вести – на этот раз из Пекина: 23 октября 1924 года в результате государственного переворота был свергнут президент Цао Кунь, дискредитировавший себя в том числе подкупом на выборах. Переворот возглавил Фэн Юйсян, прозванный «христианским генералом»: он прославился массовым крещением своих солдат, во время которого их поливали водой из пожарного шланга. Так же, как и Сунь Ятсен, Фэн Юйсян получал крупные поставки советского оружия. Он пригласил Сунь Ятсена в Пекин и предложил ему «возглавить страну»[225]. Мечта, к которой все эти годы стремился Сунь Ятсен, казалось, была совсем близко. Он без колебаний ответил, что уже едет.
Правила устанавливал Бородин, московский советник. Перед отъездом из Кантона Сунь Ятсен должен был опубликовать манифест с призывом «Долой империалистов!» (то есть западные державы) и публично осуждать Запад повсюду, а не только в столице. Сунь Ятсен отправлялся в Пекин как ставленник Москвы.
Сунь Ятсен исполнил требование и опубликовал манифест. Тринадцатого ноября он в сопровождении Бородина покинул Кантон, 17 ноября они прибыли в Шанхай. Оттуда менее чем за двое суток можно было добраться поездом до Тяньцзиня – крупного порта и делового центра Северного Китая, расположенного в непосредственной близости от Пекина. Через считаные дни мечта Сунь Ятсена могла сбыться. Однако он взял паузу, сделал крюк и на тринадцать дней уехал в Японию.
Сунь Ятсен заранее все продумал. Бородин убедился, что его подопечный твердо придерживается «антиимпериалистической» риторики. Сунь Ятсен исключительно резко высказывался против Запада, особенно в Шанхае, громко обещая упразднить сеттльменты сразу же после прихода к власти (несмотря на то, что всякий раз по прибытии в Шанхай он прятался в сеттльментах, где его защищали западные законы). Люди встречали Сунь Ятсена митингами, скандировали антизападные лозунги. Было очевидно, что Сунь Ятсен наживает врагов в лице всех западных держав и связывает себя прочными узами только с Советской Россией.
Призрак коммунизма пугал народные массы и большинство членов Гоминьдана. Оставаясь московским протеже, Сунь Ятсен наверняка встретил бы неприятие как в рядах однопартийцев и общественности, так и среди иностранцев. Он понимал, что, находясь под влиянием Бородина, вряд ли сумеет занять президентский пост (как бы ни продвигал его «христианский генерал» Фэн Юйсян). И даже если он займет кресло президента, то не задержится на этом посту надолго. Однако действовать вопреки распоряжениям Бородина Сунь Ятсен не мог. Он был всецело обязан советским коммунистам, поскольку они финансировали его, вооружали его армию и готовили для него офицерские кадры. Единственный выход – найти другого могущественного покровителя. И Сунь Ятсен мысленно вновь обратился к Японии.
Бородин был опытным политиком и видел Сунь Ятсена насквозь. Он проинформировал Кремль о том, что мог бы запретить революционеру ехать в Японию[226]. Тем не менее Бородин отпустил его, поскольку был убежден, что тот слишком прочно связан обязательствами с Советской Россией и не сможет ничего добиться от Японии. По мнению Бородина, эта поездка должна была положить конец иллюзиям Сунь Ятсена и укрепить его отношения с Москвой. И действительно, когда Сунь Ятсен выразил желание посетить Токио и встретиться с официальными лицами, японское правительство ответило отказом[227]. Один из высокопоставленных японских дипломатов сообщил представителю Сунь Ятсена, что Япония поможет последнему только при условии разрыва с советскими коммунистами. Сунь Ятсен вернулся из Японии ни с чем. Он выглядел подавленным и «крайне неохотно говорил о своей поездке», о чем Бородин и доложил в Москву.