етей она их не знакомила, а Мэйлин делала вид, будто ничего не замечает, и никогда не поднимала эту тему[448].
Дэвид оказался одним из главных фигурантов коррупционных скандалов, в которые была вовлечена семья Кун. Но причинами всеобщего недовольства были не только финансовые махинации. Ни Дэвид, ни его младший брат Луис даже не думали приблизиться к полям сражений в Китае – для отпрысков элиты это было обычным явлением. Богатые и влиятельные люди не хотели рисковать своими жизнями на войне, что вызывало осуждение и ненависть со стороны народа. Однажды на званом ужине был предложен тост за «сотню старинных фамилий» – за простых людей, которые вынесли всю тяжесть войны. Присутствовавший на этом мероприятии посол США отметил, что в целом собравшиеся настроены «сражаться до последней капли крови кули», в то время как «сестры Сун в самый разгар войны проворачивают делишки, от которых меня порой просто тошнит»[449]. Если иностранцев в Гонконге просили внести средства в фонд помощи, они чаще всего отвечали: «Почему бы всем этим молодым людям, которых мы видим у плавательных бассейнов и в кино, не сделать хоть что-нибудь для своей родины?»[450] Даже личный советник президента Рузвельта Локлин Карри обратился к китайскому правительству с жалобой на детей семьи Кун[451].
Луис, выпускник Королевской военной академии в Сандхерсте, имел чин капитана британской армии. После вступления Британии в войну против нацистской Германии Луис должен был отправиться на фронт. Кун Сянси телеграфировал китайскому послу и велел ему поговорить с британским правительством. В мемуарах Кун Сянси писал: «Я объяснил ему, что думаю не о безопасности моего сына, а о семи сотнях человек, которые находятся на его попечении. Он довольно молод. Меня беспокоит то, что ему придется принять на себя командование этими людьми. Я сказал, что предпочел бы, чтобы ему поручили другую работу… Позднее его обязали заняться подготовкой солдат в Англии»[452].
Розамонд, старшая дочь Айлин, выросла тихой и покладистой девушкой. Из всех детей Старшей сестры окружающие считали ее самой доброй. Розамонд полюбила мужчину, но Айлин была против этого союза, так как отцом жениха дочери был «безродный» дирижер оркестра в дансинге. Пара уехала в Америку, где молодые люди поженились. Айлин все-таки признала их брак и зафрахтовала самолет, чтобы отправить Розамонд «приданое». Самолет потерпел крушение, драгоценные шелка были найдены, и на Айлин вновь обрушилась ярость широких масс – за расточительность в военное время и продажность[453].
С годами Айлин укрепилась в мысли, что ее жизненная миссия – заботиться о своих знаменитых сестрах и обеспечивать их, особенно Младшую. Айлин верила, что этого хочет сам Бог. Она делала деньги, поскольку считала, что именно так исполняет свой долг. Эта убежденность помогала Айлин выстоять, несмотря на бесконечные обвинения, и оправдывала ее стремление сколотить капитал[454]. Накануне изгнания Чан Кайши с материкового Китая Айлин заболела и подумала, что ее смерть близка. Она решила, что Бог призывает ее к себе, ибо больше она ничего не может сделать для Него на земле. Айлин ощущала умиротворенность и была готова к смерти.
Глава 16. Неудовлетворенность Красной сестры
После эвакуации из Шанхая Цинлин, не желавшая находиться в Чунцине, военной столице Чан Кайши, перебралась в Гонконг. Эта британская колония всегда была излюбленным местом для тех, кто имел средства и не хотел оставаться в Китае. Решение мадам Сунь покинуть родину во время ожесточенной войны, чтобы обеспечить себе безопасность и комфорт, удивило многих: от Цинлин ждали, что она, женщина, которая приняла эстафету из рук «отца китайской нации», станет героиней, бросающей вызов японской агрессии. Японская пресса тоже не скупилась на насмешки. Но Цинлин сохраняла невозмутимость. Она просто не могла жить в одном городе с Чан Кайши.
Отвращение Цинлин к генералиссимусу ничуть не ослабло с годами. В 1937 году, когда началась война, Красная сестра ненадолго смягчилась – прежде всего из патриотических чувств, а также потому, что Москва распорядилась оказывать содействие Чан Кайши. Впрочем, говоря о его заслугах, Цинлин не могла удержаться и не съязвить: «Достойно поздравлений то, что генерал Чан Кайши остановил гражданскую войну»[455]. Все, кто знал Цинлин, видели, что Чан Кайши по-прежнему вызывает у нее стойкую неприязнь.
В Гонконге Цинлин занялась организацией помощи пострадавшим в войне. Она основала Лигу защиты Китая, которая освещала деятельность коммунистов, собирала средства, покупала и доставляла необходимые материалы. В Лиге работала группа волонтеров и несколько сотрудников, получавших минимальную заработную плату. Несмотря на незначительный вклад Лиги в общее дело, для Цинлин этот проект имел особую важность. Она вникала во все детали, расписывалась в получении всех пожертвований, какими бы малыми они ни были, и лично составляла благодарственные письма жертвователям. Цинлин устраивало ее скромное положение. Это поразило майора морской пехоты Эванса Карлсона, помощника военно-морского атташе в Китае, который писал, что Цинлин обладает «душевным равновесием, абсолютно уверена в себе, и при этом – ни капли самомнения»[456]. Она действительно не стремилась к власти ради удовлетворения собственных амбиций и здраво оценивала свои возможности.
Внутри организации Цинлин поддерживала дружескую атмосферу. Израэль Эпштейн, волонтер и будущий биограф Цинлин, рассказывал о своих впечатлениях: «С коллегами, какое бы положение они ни занимали, она общалась тепло и демократично, создавая ощущение всеобщего равенства и непринужденности. Еженедельные собрания Лиги в нашем маленьком гонконгском штабе в доме 21 по Сеймур-роуд проходили неформально и душевно, среди заваленных бумагами столов и припасов, сложенных на полу и ждущих сортировки. Мы были разных национальностей и возрастов, занимали разное положение в обществе. В свои двадцать три года я был самым младшим. Сун Цинлин никогда не читала нам нотаций»[457].
Сотрудникам нравилось ее чувство юмора. Однажды Цинлин сообщили, что британский политик, сэр Стаффорд Криппс, находится в Гонконге и хотел бы встретиться с ней. Цинлин пригласила сэра Стаффорда к себе домой на ужин. Организовали небольшой банкет. Перед приходом уважаемого гостя стало известно, что он вегетарианец. Повар снова взялся за дело. Потом выяснилось, что гость – вегетарианец-сыроед. На этот раз Цинлин развела руками и объявила: «В таком случае просто выпустим его пастись на газон!»[458]
В феврале 1940 года Мэйлин прилетела в Гонконг на лечение. Она остановилась у Айлин в ее особняке с видом на океан. Тронутая болезненным состоянием сестры, Цинлин тоже переехала к Айлин, и целый месяц три сестры провели вместе – такого не случалось уже много лет. Война на короткое время объединила их, позволила ненадолго забыть политические разногласия и проявить свою привязанность друг к другу.
В прошлом Цинлин осуждала те методы, которые использовала Айлин, чтобы нажить капитал, и объясняла журналисту Эдгару Сноу: «Она, Айлин, очень умна. Она никогда не рискует. Она покупает и продает только в том случае, если заранее получает сведения… об изменениях в правительственной финансовой политике… Америка, наверное, может позволить себе иметь богачей, а Китай – нет. Здесь не получится сколотить состояние, кроме как нечестным, криминальным путем и с помощью злоупотребления политической властью при поддержке военной силы». Но теперь Цинлин наслаждалась любовью Старшей сестры и старалась не критиковать ее. Кроме того, Эдгар Сноу отметил, что Цинлин «несколько изменила свое отношение» к замужеству Мэйлин. Прежде Цинлин твердила, что это «оппортунизм с обеих сторон, в котором любви нет и в помине». Теперь же она говорила: «Поначалу любви не было, но сейчас, по-моему, есть. Мэйлин искренне влюблена в Чан Кайши, а он – в нее. Без Мэйлин он стал бы гораздо хуже»[459].
Однажды поздно вечером сестры отправились в самое модное ночное заведение города – ресторан с дансингом в отеле «Гонконг». Возможно, это был единственный раз, когда они вместе посетили подобное заведение: это считалось не вполне приличным. Так же, как и члены королевской семьи, сестры ограничивали свои выходы в свет официальными мероприятиями или частными приемами. В тот вечер, одетые в великолепные ципао, сестры Сун сидели в ресторане и наблюдали, как мимо фланируют шикарные или порочные гонконгцы. Цинлин, в черном ципао, сохраняла на лице насмешливое выражение. Она обожала танцевать, особенно вальс, но ее положение давно уже не позволяло ей выходить на танцпол. Посетители бросали на сестер взгляды, пытаясь убедиться, правда ли это те самые три сестры, и шептались о политической подоплеке ужина.
Эмили Хан приехала в ресторан с офицером британских ВВС. Айлин намекнула своему биографу, что будет ужинать в ресторане с сестрами. Обычно Старшая сестра не стремилась быть в центре внимания и предпочитала держаться в тени, но посылать сигналы она умела. В этот раз она давала понять: «единый фронт» нерушим. Наконец-то сестры получили возможность хорошо и спокойно провести время[460].
В Китае в то время разразился политический кризис. Ван Цзинвэй, второй по значимости человек в гоминьдановском правительстве и автор «Завещания» Сунь Ятсена, перебежал на оккупированную японцами территорию и собирался создать марионеточное правительство как альтернативу правительству Чан Кайши. Ван Цзинвэй был давним соперником генералиссимуса. В 1935 году на открытии съезда партии националистов, когда видные деятели выстроились, чтобы сделать фото для прессы, в Ван Цзинвэя стрелял боевик и тяжело ранил его. Преступник должен был убить Чан Кайши, место для которого оставили в середине первого ряда. Однако генералиссимус интуитивно почувствовал неладное и в последнюю минуту передумал фотографироваться. Убийца разрядил оружие в Ван Цзинвэя, а потом застрелился сам. Чан Кайши заподозрили в причастности к покушению, поскольку другого объяснения его неожиданному отказу фотографироваться не было. Генералиссимус провел тщательное расследование, пытаясь переубедить общественность, но так и не смог рассеять сомнения в своей невиновности.