Доктор У ни словом не обмолвился о своих подозрениях – он прекрасно понимал, что не сможет покинуть Тайвань, если о покушении станет известно. Однако он твердо решил бежать с острова. По счастливой случайности Гриммел-колледж, его американская альма-матер, присудил доктору У почетную докторскую степень и пригласил его на церемонию вручения. Доктор У получал и другие открытые приглашения выступить в США. Ссылаясь на это, он подал заявление на оформление паспортов для себя и своей семьи. Ответа не последовало. В конце концов доктор У написал Мэйлин: если ему откажут в выдаче паспортов, он известит тех, кто его пригласил, о причине отказа. Паспорта доктор получил – на всех членов семьи, кроме тринадцатилетнего сына. Генералиссимус оставлял мальчика в заложниках.
Из Америки доктор У неоднократно обращался с требованием выдать паспорт сыну. Стремясь вызволить ребенка, он молчал о своих разногласиях с Чан Кайши и об «инциденте с машиной».
Доктор У трижды писал Мэйлин, умоляя ее помочь. Она отвечала, что ничего не может поделать. В этот период Мэйлин с головой ушла в «живопись, живопись», как объясняла Эмме после слов «ты же знаешь, как я ненавижу политику»[644].
В качестве упреждающего удара Чан Кайши начал кампанию по очернению доктора У и обвинил его в похищении государственных средств. Это не прошло генералиссимусу даром: доктор У публично выступил с обвинениями против Чан Кайши, хотя об «инциденте с машиной» по-прежнему умалчивал. Откровения доктора У были напечатаны на первой полосе «Нью-Йорк таймс». Пресса требовала новых сенсационных разоблачений, и доктор У поставил Чан Кайши ультиматум: или его сын в течение тридцати дней получает паспорт, или будут разглашены новые неприглядные подробности. «Шантаж» сработал. Ровно через тридцать дней некий чиновник явился в дом к сестре госпожи У, у которой жил мальчик, и вручил ему паспорт.
К тому времени ребенка продержали в заложниках целый год. Его регулярно привозили на собрания молодежного союза националистов и требовали, чтобы он публично осудил своего отца. Точно так же обращались с Цзинго, когда в юности, двадцать лет назад, он находился фактически в заложниках в Советском Союзе. Теперь он обучал этим методам своих подчиненных.
Освободив мальчика, Чан Кайши обеспечил себе молчание доктора У. Этот случай благополучно замяли не без помощи влиятельного китайского лобби в США – активных сторонников Гоминьдана. Когда доктор У начал выступать с разоблачениями генералиссимуса, ключевые фигуры этого лобби ринулись в бой, принудили доктора У замолчать и опубликовали заявление в поддержку Чан Кайши. Сам доктор У делать такое заявление отказался, но больше не свидетельствовал против Чан Кайши. Он нашел место преподавателя в Джорджии и исчез из поля зрения общественности. Лишь много лет спустя доктор У поведал свою историю.
Мэйлин, много лет назад сыгравшая важную роль в возвращении Цзинго на родину, старалась опекать сына доктора У. Как только мальчик очутился на свободе, она улетела с Тайваня в Америку, проигнорировав предстоящую инаугурацию ее мужа как «избранного» президента, которая была намечена на 20 мая 1954 года. Накануне «выборов» она иронично писала Эмме: «Несомненно, моего мужа переизберут; своим вице-президентом он назначил Чэнь Чэна. Вчера на первом заседании [Национального собрания] мне пришлось присутствовать вместе с ним, и это меня очень утомило»[645].
Третьего сентября того же года Мао Цзэдун, следуя собственному довольно неожиданному плану, открыл артиллерийский огонь по острову Куэмой в нескольких километрах от побережья материковой территории Китая[646]. Куэмой удерживали националисты. Так как этот островок считался наиболее вероятной стартовой точкой для любого наступления на Тайвань, стало ясно, что Мао Цзэдун может попытаться захватить последнюю базу Гоминьдана. В октябре 1954 года Мэйлин вылетела обратно на Тайвань, чтобы быть рядом с мужем.
На бряцание Мао Цзэдуна оружием Вашингтон ответил подписанием с Тайванем Договора о взаимной обороне. Таким образом Америка официально признала режим Чан Кайши легитимным и единственным правительством Китая в целом. Благодаря этому Тайвань сохранил за собой место Китая в ООН. Чтобы укрепить свое положение, Чан Кайши сделал основой своей государственной политики стремление отвоевать материковый Китай. «Вернемся на материк с боем!» – так звучал главный лозунг его режима. В этом заключалась мечта Чан Кайши и позиция, которой ему надлежало придерживаться, чтобы сохранить место в ООН. А еще эта стратегия давала надежду на воссоединение с близкими миллионам военных и гражданских, которые вместе с Чан Кайши бежали с родины.
После обстрела острова Куэмой Мэйлин ощутила «угрозу коммунистической агрессии». Поступавшие с материка известия о смертях и страданиях бывших членов Гоминьдана и их семей приводили Мэйлин в ужас и смятение. Однажды ночью она громко разрыдалась во сне, а когда муж спросил ее, что случилось, объяснила, что видела, как Цинлин прощается с ней[647]. Мэйлин боялась, что Красную сестру убили.
Своего мужа Мэйлин теперь воспринимала как защитника Тайваня и даже поддерживала его решительные, хотя и жестокие методы. Супруги вновь сблизились. Когда Чан Кайши работал над своей книгой «Советская Россия в Китае», Мэйлин стала его преданным соавтором и редактором. В «Примечании автора» Чан Кайши написал: «В этот день, 1 декабря 1956 года, мы с женой тихо отпраздновали [двадцать девятую] годовщину нашей свадьбы». Это лирическое отступление свидетельствует об их нежных чувствах друг к другу и взаимной привязанности. Свою книгу Чан Кайши, всю жизнь преклонявшийся перед матерью, посвятил «священной памяти наших дорогих и любимых матерей – покойной мадам Чан, урожденной Ван, и покойной мадам Сун, урожденной Ни. Это доказательство того, что мы с женой вновь отдаем себя, как и прежде, высшей цели, к которой мы призваны, и таким образом стараемся не быть недостойными тех, кто нас воспитал»[648].
Мэйлин всеми способами старалась смягчить жесткую политику репрессий, которую проводил Чан Кайши. Она наняла баптистского священника, преподобного Чжоу Ляньхуа, на должность капеллана семьи Чан и отправляла его с проповедями в тюрьмы. Среди политических заключенных преподобный Чжоу пользовался большой популярностью. Один из бывших заключенных, отсидевший десять лет, вспоминал, чем для него были посещения священника. Этот осужденный и его товарищи по несчастью существовали в беспощадном и унылом мире, где был только тяжелый физический труд и моральные издевательства, а также ежедневные собрания, на которых полагалось хором повторять: «Генералиссимус Чан Кайши – великий спаситель нашего народа!», «Смерть Чжу Дэ [командующему армии коммунистов] и Мао Цзэдуну!» Преподобный Чжоу привносил в тюремную жизнь атмосферу добра и моменты, когда измученные люди имели возможность вздохнуть с облегчением и расслабиться. Благодаря его присутствию и проповедям заключенные вновь ощущали себя людьми, к ним возвращалось чувство собственного достоинства. Спецслужбы относились к священнику с недоверием, но Мэйлин заботилась о том, чтобы он оставался неприкасаемым[649].
В 1958 году Мэйлин снова улетела в Америку. На этот раз она путешествовала по стране и предупреждала американцев о коммунистической угрозе. В августе, будто в подтверждение ее слов, Мао Цзэдун без видимой причины обстрелял все тот же маленький остров Куэмой. Американцы эмоционально реагировали на выступления Мэйлин. Однозначная поддержка со стороны американской общественности укрепляла боевой дух тайваньских националистов. Воинственность Мао Цзэдуна послужила гарантией незыблемости режима Чан Кайши.
Цзинго посылал Мэйлин телеграммы, сообщая, что его отец доволен – и сам он тоже. Этот год стал переломным в отношениях мачехи и пасынка. До сих пор они общались чинно и вежливо – Цзинго называл Мэйлин исключительно «мадам Чан». Теперь же он начал обращаться к ней «моя почтенная матушка», а она именовала себя просто «мать»[650]. Мэйлин была счастлива. Однажды вечером на рождественские праздники она вместе с друзьями посмотрела мюзикл «42-я улица». В своем дневнике Эмма писала: «…Два или три раза Мэйлин подхватывала полы своего длинного китайского халата и весело пускалась танцевать по комнате – повторяла увиденные па и придумывала свои выкрутасы и движения ногами… Чудесно было видеть ее в таком хорошем настроении»[651].
Мэйлин вернулась на Тайвань в июне 1959 года, мужу не пришлось умолять ее об этом. Как всегда, Чан Кайши приехал встречать жену в аэропорт. В солнцезащитных очках, пробковом шлеме и суньятсеновке, он держал супругу под руку, а другую руку, затянутую в перчатку, она протягивала встречающим для рукопожатий. Супруги искренне улыбались друг другу. Эта картина была воплощением радости и любви. В 1960 году Чан Кайши был вновь «единогласно избран» президентом Тайваня. На этот раз Мэйлин повела себя совсем не так, как шестью годами ранее, когда отсутствовала на его инаугурации. Она хлопотала о «множестве разных дел, связанных с инаугурацией президента», как она объяснила Эмме. «Столько обязанностей, столько гостей!»[652] В письмах друзьям она называла мужа «президентом». В семье царило полное взаимопонимание, и в 1962 году Младшая сестра написала своему брату Т. В., что они с мужем только что «отметили чрезвычайно счастливую тридцать пятую годовщину свадьбы»[653].
Супруги Чан прочно обосновались на Тайване. Вокруг них было много детей: дети Цзинго, двое сыновей Т. А., приезжавших из Сан-Франциско на каникулы. Для своих племянников Мэйлин наняла преподавателя китайского языка. Мальчики «совершенные лапочки, такие воспитанные, послушные и такие милые»