Как пошли слухи про крымцев, в деревне остались только бабка Матрена с внучкой Фёшкой: им некуда было податься, да и ноги бабкины ходить далеко не могли. Еще осталась вдовица Василиса — эта никого не боялась.
В тот день Фёшка пошла в лес, что прямо за дворами, лебеды да крапивы нарвать, похлебку сварить, и вдруг прибегает сама не своя. Говорит, ватажка лихих людей в деревню завернула. Фёшка испугалась, дело девичье. Питомши — деревня лесная, и, понятно, лихие людишки заглядывают в нее, особенно в крайнюю избушку, к Василисе-вдовушке. А тут, поговаривают, Кудеяр со своей братией близко бродит.
Бабка Матрена будто по делу вышла на зады, на Василисин двор заглянула. Пять лошадей с торбами стоят, а разбойничков не видно, может, в избе добро делят, а может, ночь прогуляли, теперь спят. Вернулась, пожурила внучку: чего испугалась, дурочка, такие девку зря не обидят. Пришлось печку не растоплять, варить нечего было, тюри поели малость.
Прошло сколько-то времени, на улице топот раздался. Выглянула бабка в дверь, думала — ватажка ускакала, ан нет, крымчаки! Подкосились у Матрены ноги, так в дверях и села. Татары проскакали мимо, прямо к Василисиной избе — лошадей увидали. Стычка была короткой. Ватажники выбегали из избы, ничего не поняв спросонья — только что уснули ребята. Татары их секли безжалостно. Один выскочил из окна, побежал к лесу, его поймали арканом и тут же повесили на ветле.
После легкой победы крымчаки рассыпались по дворам. В избу к Василисе вошли четверо и задержались там. Эта сперва кричала, потом затихла: одни татары выходили из избы, другие заходили.
К бабке Матрене ворвались трое, оттолкнули ее, кинулись к иконам, с одной содрали оловянный оклад. С печки из-под тряпья выволокли Фёшку. Один из них тут же повалил ее на скамейку, двое других бросились на него. Матрена по стенке добралась до скамьи и собой прикрыла внучку. Ее отшвырнули, она упала и затихла. Фёшку вырывали друг у друга. Появился четвертый, схватил ее, и все выкатились на улицу прямо под ноги лошади, на которой сидел толстый татарин с белой бородой. Он начал охаживать камчой спорщиков, а затем ловко нагнулся и поднял девушку на лошадь. Все загалдели, но толстый, не обращая на них внимания, поехал к дому Василисы. Тут, под ветлой, на которой висел ватажник, татары складывали награбленное, сюда он и сбросил девушку. Охранявший награбленное крымчак с отрубленным ухом привязал ее арканом к дереву. Она теперь не сопротивлялась, притихла, неотрывно смотрела на синие ноги повешенного. Тут же рядом сидел еще один татарин и старательно соскабливал с церковного креста позолоту.
Добыча оказалась небольшой, главным образом одежда ватажников да несколько шуб и помятых окладов икон. Все награбленное связали в узел, завьючили и собрались уезжать. Повешенного сняли — понадобился аркан. По указанию старшего безухий посадил девушку к себе на лошадь. Из избы Василисы последними выбежали два татарина, один из них высек огонь и сунул пучок задымившейся соломы в кровлю.
Вскочили на лошадей и ускакали.
Из двери избы, держась за притолоку, вышла истерзанная Василиса, простоволосая, в изодранной рубахе, палкой сбила еще не разгоревшийся огонь и, постанывая, нетвердо пошла, нагибаясь над трупами ватажников. Наконец нашла, кого искала. Это был кряжистый мужик с окровавленной головой и раной на плече. С огромным усилием повернула его лицом вверх, он открыл глаза. Подтащила его к стене избы, посадила, продолжая стонать, оторвала рукава от своей рубахи и принялась перевязывать раны ватажника.
Когда в деревне появился отряд Юрши, Василиса безуспешно пыталась поднять второго ватажника. Увидев всадников, Василиса запричитала:
— Ой, ребятушки! Помогите им, а то кровыо изойдут. Двое живы пока! — Хотела что-то еще сказать, но повалилась наземь. Аким послал за водой, а сам занялся ранеными.
Прибежала громко воющая Фёшка, с трудом выговорив, что бабка ее преставилась.
Юрша, поняв, что здесь можно надолго задержаться, обратился к Кривому:
— Оставляй тут своих человек пять, да я оставлю подставу. Пусть управляются, покойников похоронят, раненых в лес уведут. А нам нужно спешить, путь дальний.
Кривой согласился, стал отбирать, кому остаться. Его подозвал один из раненых. Они долго тихо разговаривали. Готовый в дальнейший путь, подъехал Юрша и спросил:
— Кто это? Знакомец?
Кривой замялся. Ответил раненый:
— Гурьян я, из местных. Тебе не надо ехать на Елец-поле... Грамоту и языка ближе достанем.
— Я не знаю тебя. Как верить?
Кривой решительно подтвердил:
— Гурьяну можно верить. Воевода, вишь, говорил: нужно местных поспрошать.
Находившийся рядом ополченец тихо сказал Кривому:
— Ты, Микита, много на себя берешь. За Гурьяна воевода взыщет с тебя, ежели кто из наших шепнет ему.
Кривой обозлился:
— Замолчь! Я и сам скажу. Не привезем языка — с меня, с десятника и воеводы государь хлеще взыщет! А будет язык — за нас десятник заступится. Правда? Так что соглашайся, десятник.
Раненый добавил:
— Десятник... Не в таком положении я сейчас, чтобы врать. Да и ехать вам некуда - на Елецком поле теперь крымчаки. Вези меня на Болото. Ночью аль самое позднее завтра утром будет у тебя и грамота и язык. Вот тебе крест, постараемся.
Аким высказался:
— Решай, Юр Василич. Семь бед — один ответ.
Юрша взглянул на Афанасия, тот стоял в стороне и делал вид, что разговор его не касается, и он отрезал:
— Едем. Только как тебя везти? Из седла вывалишься.
— Не вывалюсь. Помогите подняться... Вот бы ковшик хмельного...
Василиса, привстав, отозвалась:
— Ой, родненький! Для тебя ничего не пожалею... Под печкой сулейка... И мне налейте... Ох!.. Ты хоть не забывай меня, родненький.
— Не забуду, Василиса, не забуду. За Мокеем, тобой и девкой подводу пришлю. Будь спокойна.
Юрша смотрел на Гурьяна и удивлялся. Еще несколько минут назад он выглядел полумертвым, теперь поднялся, осушил одним духом ковш мутной браги и принялся командовать, где хоронить убиенных. Какой крест поставить, чтоб заметнее было. Один из ополченцев уступил ему своего коня, он без посторонней помощи забрался в седло, только скривился от боли.
Ехали дремучим лесом по утоптанной тропе, которая вилась по оврагам и холмам, обходила завалы и болота и опять уходила под вековые деревья. Тропа была узкой, двигались гуськом. Впереди Гурьян, позади него Кривой, за ними Юрша. На рысях и в галопе Гурьян держался молодцом, несмотря на потерю крови, и, чем дальше ехали, тем он увереннее сидел в седле.
В лесной чащобе начало быстро темнеть. Там, где тропа расширилась и стало возможным ехать вдвоем, к Юрше подъехал Аким и, наклонившись, проговорил:
— Послушал я ополченцев, они знают Гурьяна. Он не простой ватажник, а от атамана Кудеяра.
— Откуда тут Кудеяр?
— Говорят, он на Болоте собирает своих. С царевым войском не дружит. Как бы худа не было.
— Ты же в деревне говорил другое.
— Верно. Без их помощи мы ничего на сделаем, кругом татары. А все ж поберечься не мешает.
— Ладно. Тихонько предупреди стрельцов: в случае чего назад не поворачивать, засада может быть. Пробиваться вперед, запасных коней бросить да так, чтобы они нападающих задержали. Собираться на первой же поляне, там станем отбиваться.
Не успел Аким отъехать, подскакал Афанасий и зашипел:
— Ты знаешь, куда нас разбойник ведет?
— Знаю, боярич. На Болото.
— Во, во! В шайку свою! Не ведаю, как тебе, десятник, а мне свою голову жаль.
— Что предлагаешь?
— Повернуть назад и ехать, куда приказал государь, на Елетчину. А вора прихватить с собой.
— Значит, считаешь, что лучше от татар потерять голову, чем от разбойников? А ежели ополченцы не схотят ссориться с Гурьяном? А?.. Нет, боярич, под татарские сабли не пойду и обижать Гурьяна нам не с руки.
— Ну, берегись, десятник!
— Я берегусь, боярич. А ты тоже смотри в оба. Слышишь, у какого-то стрельца казанок громыхает. Непорядок. А я тебя просил, боярич, следить за стрельцами.
Афанасий сердито развернул коня. Из темноты послышался приглушенный окрик и удар плетью. Казанок перестал звенеть.
Ехали долго. Глухой топот, шуршание веток. Иногда из-под ног лошадей шарахался испуганный зверек. Слева, справа, то вблизи, то вдали страшно плакали филины. На одной из полян Юрша остановился, оглядел небо. Звездный ковш зацепился ручкой за вершины деревьев, время к полуночи, ехали точно на полдень. Юрша нагнал Гурьяна. Рядом с ним находился Кривой, они тихо переговаривались. Когда поравнялся с ними, замолкли. Не дожидаясь вопроса, Гурьян сказал:
— Скоро приедем, десятник, с версту осталось. А ты храбрый воин, Юрий Васильевич. Так тебя звать?
— Так. Только мои считают меня неразумным и доверчивым не в меру.
— И тебе сказали, что от Кудеяра я?
— Сказали.
— И ты веришь, что помогу тебе?
— Я сам добро помню и считаю, что люди тоже.
— Ха! Дай Бог, чтобы ты долгие годы в хороших людей верил, плохих не встречал.
— Благодарствую. И на твою помощь надежду имею.
— Молодец! Так и быть, помогу!
Дорога пошла на подъем, усталые кони тянулись шагом. Деревья начали редеть и отступили от дороги. Всадники выехали из леса, дальше дорога обрывалась в темноте.
Из-под обрыва несся разноголосый радостный хор несчетного множества лягушек, с разных сторон грустным коротким мычанием перекликались выпи. Если присмотреться, можно было увидеть над болотом медленно перекатывающиеся валы тумана. Еще дальше, на самом горизонте, просматривалась цепочка холмов, подсвеченная далеким заревом. Гурьян пояснил:
— Вот и наше Большое болото. До Дона тут верст десять. Вон те холмы уже на том берегу.
Кто-то спросил:
— А зарево? Большой пожар на полдень где-то?
— Не пожар то. Крымцы на ночлеге костры жгут, конину варят.
Тихие слова Гурьяна резанули всех как удар камчи. Татарское иго свергли давно, по память о нем в народе жива, и редкий год обходится без набегов с юга, с Дикого Поля крымцев, ногайцев, с востока - казанцев. Костры на горизонте несли смерть, горе, несчастье, рабство.