— Пищалей, пушек много захватили?
— Всего одну, повелитель. Темкин увез пищали, не надеясь удержать засеку. Тут захватили сотника одного, он... — Муса готовился к длинному рассказу, но хан прервал его:
— У нас пушек своих хватит. Давай сюда купца Расыма и вон ту бабу постарше... Развязать их... Толмач, спроси, как звать ее?
Женщина, освободившись от веревок, прежде всего поправила растрепавшиеся волосы и перевязала платок. На вопрос хана она смело ответила по-татарски:
— Я знаю, хан, твой язык. Ульяной меня зовут. Вдовица я, моего мужика-стрельца твои сгубили.
— Так вот, байбича Ульяна, смотри, слушай и запомни. Потом отпущу тебя, и ты все расскажешь воеводе Темкину. Поняла?
— Поняла. Освободишь, спасибо скажу.
Хан повысил голос:
— Я, хан Крыма Девлет-Гирей, благодарю тебя, купец Роман-Расым, за верную службу нам...
Услыхав свое имя, Роман встрепенулся — подался вперед, перестав растирать посиневшие от веревок руки. Затем, слушая хана, склонялся еще больше. Хан говорил: — Он, купец Роман, принял магометанство и зовем мы его Расымом. Он указал нам проход в засеке, помог напасть нежданно на Криволуцкие ворота. Хвала ему!
Ульяна прервала торжественную речь хана воплем:
— Стервец! Зенки выдеру! — И кинулась на Романа. Тот схватил ее за руки и успел шепнуть:
— Замолчь, дура! Басурман брешет, детьми клянусь! Так и скажи...
Ульяна затихла. Спешившиеся нукеры оттащили ее от Романа. Один из них сорвал платок, намотал косу себе на руку, бросил женщину перед собой на колени. Второй, выхватив ятаган, смотрел на хана, ожидая сигнала, чтобы отсечь голову. Хана потешало происходящее, но ему помешал князь Михаил, он подъехал к нему и что-то сердито сказал, нарушив правило: если хану весело, должны веселиться все. Хан протянул руку с раскрытой ладонью, будто защищаясь.
Тут же между ними оказался бдительный мурза Саттар, конем оттеснил Михаила в сторону. А хан обратился к нукерам:
— Вот это боевая байбича! Отпустите ее, поберегите купца, она и вправду может его без глаз оставить. Ха-ха-ха!
Как только нукер выпустил косу из рук, Ульяна торопливо подняла платок, стряхнув его, повязалась, аккуратно спрятав волосы, — даже тут, на глазах у неверных, она не хотела быть простоволосой.
Хан сказал, продолжая посмеиваться:
— Видишь, как ты мне поправилась, байбича, второй раз милую тебя! Я добр сегодня... Так вот, ты пойдешь и скажешь Темкину: таких, как купец Роман-Расым, у меня в крепости множество. Они помогут мне сегодня к полудню войти в Тулу. Я поставлю к вам правителем истинного великого князя Михаила. Кто будет сопротивляться нашей воле, я поступлю вот так. — Хан махнул золоченой камчой: — Отдайте гяуров демонам!
К связанным пленным подскакали татары с обнаженными ятаганами. Хрустящие удары, стоны... Через пару минут на том месте лежала груда еще шевелящихся тел. Ульяна вскрикнула и повалилась без сознания, ее подхватили стоящие рядом нукеры. Хан закончил:
— Бабу отвезти к стене острога и отпустить. А ты, Расым, иди и служи верой и правдой великому князю Михайле Ивановичу. Бери его, князь.
Хан тронул коня и не видел, как Роман упал на колени, закрыв лицо руками, ткнулся в землю. К нему подъехал Сарацин, наклонился с седла и, помогая встать, спросил:
— Что-то не обрадовала тебя, купец, благодарность повелителя. А мы верным слугам хана всегда рады... Держись за мое стремя, тут недалеко осталось. Там, глядишь, и лошаденкой обзаведешься.
Свита двинулась за ханом. Заняв свое место, Ростислав взглянул на Михаила и не поверил своим глазам: тот был бледный до синевы, с остановившимся взглядом. Казалось, он вот-вот совершит что-то непоправимое. Ростислав подосадовал на него: «Ну и великий князь! Готов сломя голову в драку полезть из-за пленников!» И на всякий случай приготовился силой удержать Михаила от неразумного поступка.
Дальше ехали в молчании. Потянул ветерок, туман клубами пошел вверх, через его лохматые клочья проглядывало еще низко стоящее солнце. Открылся брод. Упа тут делала большую петлю и на песчаной пойме разбивалась на множество рукавов. Орда валила во всю ширину брода. По самому мелкому месту двигался обоз. На арбах — горы связок стрел, копий, дротиков, груды лестниц. По три-четыре лошади цугом тянут тяжелые арбы с пушками разных калибров и громоздкие катапульты. Тут же бочки с огненным зельем, ядра, горшки со смолой.
Михаил пришел в себя, синева с лица исчезла, и Ростислав вернулся к любимому занятию — наблюдал за окружающим. Сейчас его внимание привлекла слаженность обозных отрядов. Он и раньше видел, что при обозе ехали группы татар на лошадях, которые, кроме седла, несли еще хомут с постромками. Постромки кончались крючьями. На разбитых дорогах, но песку и на крутых подъемах два-три татарина цепляли крючьями арбу и помогали ей преодолеть на рысях трудные места. Переправив арбу, спешили назад и подхватывали ту, которая застряла.
Взглянув на спутника и поняв, что тот оттаял, Ростислав нарушил молчание:
— Вот мы хаем: орда! А у нее поучиться надо. Смотри, как они ловко помогают телегам. Михайла Иваныч, ты прикажи воеводе Деридубу присмотреться...Тот вдруг резко повернулся к Ростиславу и злобно крикнул:
— Какие телеги?! Как ты можешь?! Ты же видел, что произошло?
— Все видел. Не повезло людям.
— Повезло, не повезло! Ты слыхал, что он сказал? Он забыл, что рядом с ним князь русский! Не послушал меня! А я его просил, чтобы он помиловал их и заставил мне крест целовать. А он... Изверг рода человеческого!
— Потише, потише, князь... У него есть основание не верить нашему крестоцелованию. — И громче добавил: — Вот и славный Тула-град!
Они выехали на левый берег Упы, и над убегающими белесыми клубами тумана и дыма открылся тульский кремль. Над темными высокими стенами гордо поднимались сверкающие в лучах солнца золотые луковки Успенского собора. Ростислав и Сарацин, чтобы не гневить хана и слуг его, спешно перекрестили грудь малым крестом. А Михаил, нарочито энергично сняв шишак, начал истово креститься и громко шептать молитву.
На реке Упе против устья Тулицы лежит лесистый остров. Невелик, с версту длиной и саженей сто в поперечнике. Рядом, на правом берегу Упы, проклятый Муравский шлях, по которому нередко нежданно-негаданно приходит беда. Зараньше узнал о ней, уйдешь в леса, а вдруг наскочит орда - единственное спасение тикать вплавь через рукав Упы. Не нагнала вражеская стрела считай, повезло. Упа тут сжата островом, в рукавах вода кипятком бурлит, не всякий татарский конь в нее пойдет. Да если и переплывет татарин протоку, по острову конному не проехать кругом бурелом, коряги, а пеший татарин, всем известно, боец никудышный.
Никто не скажет, кем и когда был насыпан земляной вал на северо-западе островка, огражденный заостренным частоколом. Острог назывался Устуля, а то и просто Туля. Теперь тут притулились уже несколько семей, потом выросла часовенка Воскресения Христова, о чем и свидетельствовала летопись начала XII века. В XIV веке, говорят, Тула привлекла внимание хана Чинабека, и он подарил острог своей жене, царице Тайдуле. Потом Гула перешла в Рязанское княжество, а в начале шестнадцатого века оказалась в Московском.
Теперь город разросся, люди селились главным образом против острова на левом берегу реки, хотя правый возвышеннее, удобнее для жилья: отпугивала близость Муравского шляха. Началась рубиться Тульская засека, появились вой с воеводами. При великом князе Московском Василии III Иоанновиче возвели крепости по городам Тула, Епифань, Венев, Чернь. Так, в Туле к 1509 году возник огромный Дубовый острог — три версты бревенчатых стен на земляной насыпи с боевыми башнями, глухими и воротными. Внутри острога к 1521 году возвысился невиданной красоты детинец — каменный кремль, и не раз о его могучие стены разбивались набеги крымцев и астраханцев... И вот еще один...
...Воевода тульский, князь Григорий Иванович Темкин-Ростовский, в эти тяжелые для города дни захворал старческой болезнью — суставы ломило, спину корежило, разогнуться не мог, хотя и было ему от роду всего пятьдесят лет. Пользовала его знахарка, старуха с хищным носом и длинноволосой родинкой на щеке; поила горькими отварами, обложила мешочками с горячим песком. Воевода полусидел в кровати, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Однако облегчение не приходило, боль и тяжелые мысли не давали покоя. С начала лета стали приходить тревожные слухи — крымцы зашевелились. Три дня тому узнал: на Тулу идет царевич Магмет, а хан — на Переяславль Рязанский с большим полком. Царю гонца послал, а тут вдруг определилось: Магмет передовой отряд ведет, за ним сам Девлет-Гирей с многими тьмами!.. Погнал новых гонцов, а уж опоздал — крымцы перед засекой!
И еще беда: как указано, все тульское воинство ушло в Рязань-город, а засеку должно охранять ополчение из Пронска и Михайлова. Дни бегут, а ополчение не показывается. Держать засеку пришлось своими силами. Если бы не бабы, и детинец оборонять некому было бы...
...Короткая летняя ночь годом тянулась. Перед глазами киот. Огонек лампады отражается бегущими искрами на золоченых окладах икон. Темнеет окно... Уж скорее бы рассвело, может, легче станет... А там в ночи на стенах Дубового острога, на детинце вои не спят ли? Зорко ли несут службу? Он, воевода, не в силах проверить их! А на засеке... Погиб князь Слепнев, засечный воевода, Царство ему Небесное! Вчерась похоронили. Теперь засеку его сын Федор бережет. Молод, конечно, но с отцом все время был, дело знает...
Возникла знахарка, ввалившимся ртом то ли молитву шепчет, то ли наговор:
— ...отведи от раба Твоего Григория напасти и лихости, изгони из него болести. Дай ему силу Самсонову, вложи в руцы его разящий меч против супостатов и ворогов! Ежели не так что делаю, накажи меня, рабу Твою многогрешную!
Подошла, плотнее уложила мешочки с песком. Те, в которых песок остыл, понесла менять в соседнюю горницу. Вернулась и прошамкала: