Когда уже верхом проезжал мимо дворца, увидел в окне верхней светелки Таисию. Она помахала ему платочком.
В Кирилло-Белозерском монастыре, где когда-то Юрша готовился стать монахом, послушников учили произносить проповеди. Наставник давал текст или притчу из Священного Писания и заставлял пересказать своими словами, добавляя примеры из жития святых. Многие не справлялись с заданием: им назначали другие испытания, полегче. Юрша же преуспевал. Его наставник старец Пантелеймон поучал: прежде всего определи стрежень проповеди, припомни к нему назидание святых отцов церкви нашей. Это русло ручья твоей речи, оно быть должно прямым и гладким. А если извивы, то плавные, без крутых поворотов. Слова же твои — воды ручья того, приникающие друг к другу, наполненные мыслями от разума великих мира сего. И должны слова те негромко журчать, услаждая слух и наполняя душу благоговением. Ищи тропу верную, найдешь, и говорить тебе станет легче, и люди будут рады слушать тебя.
По дороге в Москву из Тонинского вспомнил Юрша те наставления старца. Он готовился к рассказу царице, как к проповеди: и русло наметил, и слова подобрал... Только нет-нет да свернут мысли в сторону... Встанет перед ним Таисия, ее сияющие глаза ослепят голубым огнем... И тут же змеей подколодной зашипит барыня... Отгоняет он наваждение молитвой, как учили в монастыре, а то хлестнет коня да версту добрую промчится с ветерком.
Еще вспомнил сотник: в народе говорили, что государыня после отъезда супруга своего, Иоанна Васильевича, заперлась, затворилась, никого не принимает, только Богу молится о здравии государя и о ниспослании ему великой победы. Значит, гордись, Юрша, большая честь выпала — принимает тебя государыня, слушать собирается!.. А может, не запиралась совсем?! Государь поручил ей благие дела совершать, а, запершись, какие блага сделаешь?! Народ и сочинить может...
Ко дворцу подъехал как раз вовремя, только-только царица приказала звать его. На этот раз провели в другие покои, в три окна, около каждого — столики для рукоделия, пяльцы, за ними — девушки. Вдоль стен — скамьи, звериными шкурами покрытые, на них боярыни да княгини сидят, темными убрусами накрытые, в тяжелых летниках с малыми украшениями — только что церковную службу отстояли. Несколько в стороне от них бояре Захарьины-Кошкины, родня Анастасии. За ними тесно сбились приживалки и челядь.
В переднем углу всего лишь две темные иконы старинного письма да малая лампада перед ними. Под образами два кресла-трона простых, медвежьими шубами крытых, на одном царица восседает, на другом младший брат царя князь Юрий Васильевич. Юрша низко поклонился каждому в отдельности. Его посадили на низкую скамеечку близ трона лицом к царице. Она улыбнулась ему и приказала рассказать о житье-бытье государя. Юрша начал повествование:
— Государыня Анастасия Романовна, и ты, князь Юрий Васильевич, и вы, честные гости государыни! Начну я свой сказ о государе нашем Иоанне Васильевиче. И рано поутру, и днем, и поздно вечером неустанно пребывает он в труде тягостном. Как приехал государь во Коломну, стало ему известно, что идет на Москву, на стольный град супостат крымский хан Девлет-Гирей с ордою несметною. Указал государь войскам, кому где стоять, оборону держать. Помолившись Господу Богу истово, решил прямое с архиизвергом дело делати...
Прервала Юршу Анастасия:
— Складно говоришь, добрый молодец, да погромче чуток, чтобы князь Юрий Васильевич слышать мог.
Вынужденная остановка не помешала Юрше, а, наоборот, воодушевила. Как разговорился он, нашел тропу сказа, почувствовал себя свободнее. С первых слов заметил, что перестали шушукаться княгини да боярыни — все слушали внимательно. И залился он соловьем, только не закрывал глаза, как эта птаха на длинных трелях, а наоборот — плавно речь вел и украдкой рассматривал своих слушателей. Вот князь Юрий Васильевич. Всего на два года моложе он государя, двадцатый год ему, а кажется совсем ребенком. Маленькое личико по-детски округлое, бесцветные брови и редкие светлые волосы на голове. Глаза светло-карие неотрывно смотрят на рассказчика, с напряжением ловит слова. Он глуховат, и двое служек держат перед ним слуховые трубы иноземные. Но даже и они мало помогают — от напряжения постоянно открывает рот. Придворные не удивляются: знают, что князь сызмальства и туг на ухо, и говорит невнятно, немует. При нем дядька, боярин Матвей, постоянно находится, один он понимает князя и говорит за него...
А слова сами собой текут, в узоры вяжутся... Встает перед слушателями высокий кремль тульский, крымчаками облепленный. Хоробрые вои, мужики да бабы с ребятишками от ворога отбиваются. А по лесам и долам скачут витязи русские, бегом за ними поспевают вои пешие. Впереди их на борзых конях князья-воеводы известные — то Курбский, то Щенятев да Хилков, то Пронский... Сверкают их мечи разящие, и разбегаются перед ними супостаты несчетные...
Рассказчик на царицу смотрит и невольно постыдным делом занимается — сравнивает ее с барыней Марией. Спору нет, царица добрее и ласковей. И красоты, говорят, она была неописуемой, из тысяч боярышень царю приглянулась. А как понесла, то подурнела, мешки синие под глазами повисли, пятна бурые по лицу пошли и, сказывают, волосы выпадают. Старухи по приметам предсказывают, что мальчик будет, наследник престола царского. Так что сейчас она уступает злой красоте чернобровой Марии. Может, и лучше, что не видит царь, как она подурнела...
Больше часа говорил Юрша без отдыха, только дважды испил квасу холодного. Поведал о тульском сражении, о победе войска русского. Слушали его не перебивая. А когда окончил, зашептались княгини и боярыни, загалдели негромко. Царица между тем спросила, был ли Юрий в опочивальне царя.
— Бывал, государыня. Живет государь Иоанн Васильевич у настоятеля монастыря. Почивает в келейке малой, спит по-походному на лавке, меховой шубой покрытой, второй шубой накрывается.
— Жестко ему, сердешному! — заохала царица. — Может, перину с тобой послать?
— Перины в обозе есть, государыня, да не хочет он на них прохлаждаться. И постель у него, и пища как у воя простого. Только забот куда больше.
Потом спрашивали гости государыни, где мужья их и дитяти. Ругал себя Юрша, что не запомнил, какой воевода в каком полку, не всем мог ответить.
Наконец, царица сказала, что пора отдыхать. Гости начали расходиться. Анастасия же подозвала Юршу:
— Юрий свет Васильевич, порадовал ты нас рассказом своим. Вот тебе подарок от меня. — Она взяла с тарелочки, что держала девка, перстень золотой с большим яхонтом. Юрша опустился на колени, царица надела ему перстень на палец. — А письмо государю, — продолжала она, — послезавтра будет. Денек отдохни, погуляй.
Няньки-мамки увели Анастасию. Юрша еще опомниться не успел, как подошел князь Юрий, обнял его и что-то залопотал. Боярин Матвей пояснил:
— Князь Юрий Васильевич благодарит тебя за повествование толковое. Другие мудрено говорят, понять трудно, а у тебя все просто и понятно.
А князь Юрий тем временем снял со своего пальца перстень с изумрудом и сунул Юрше. Матвей перевел:
— Это тебе на память о князе Юрии, моли Бога за него. — И тут же Матвей тихо добавил от себя: — Ты не обессудь, гонец. Князь может перстень и обратно потребовать.
Тут что-то произошло непонятное: князь в гневе принялся шуметь на боярина, даже толкнул его. Матвей испуганно зачастил:
— Хорошо, хорошо, князюшка. Понял, понял. Князь Юрий Васильевич услыхал, что сказал я тебе, государев гонец, и сердиться изволил. Он дарит тебе перстень навсегда. А еще будешь рассказывать, он другие поминки даст.
Несчастный князь внимательно слушал Матвея, согласно кивал головой, а на прощание еще раз обнял Юршу.
Когда Юрша выходил, около него оказался боярин Илья, двоюродный брат Анастасии:
— Исполать тебе, сотник. За все время впервые князь расстался со своими сокровищами. И никогда никого не обнимал. Так что радоваться можешь!
— Я и радуюсь, боярин. У меня никогда перстня не было, а теперь сразу два!
В Стрелецкую слободу ко двору Акима Юрша приехал уже в сумерки. Ему отворила ворота прислужница и заплакала, приговаривая:
— Вот радость-то, радость-то какая! Хозяин приехал и ты, Юр Василич!
Юрша поцеловал прислужницу и прошел в горницу. Аким, распаренный после бани, сидел за столом и потягивал бражку. Перед ним стояла расцветшая и помолодевшая Агафья и не спускала с него радостных глаз. Юрша низко поклонился названой матери своей, поцеловал ее трижды. Аким заторопил его:
— Ты иди, иди в баньку, пока светло. А потом все расскажу и тебя послушаем. Батюшки! Да никак перстни у тебя?! Снимай, снимай, в баню с ними ходить не след.
Юрша понимал, что задерживаться нельзя, в потемках плохое мытье. А по закону того времени летней ночью нельзя было вздувать огонь: боялись пожара. Еще свежа память о пожаре московском сорок седьмого года.
Выскочив со двора, он бегом помчался к бане, что стояла на берегу Лебединого пруда. Навстречу ему из-за кустов вышла женщина. Юрша не успел остановиться и оказался в ее объятиях. Она шептала:
— Милый, желанный мой! Заждалась я тебя, свет очей моих!.. — И повела его прочь от бани.
Аким и Агафья, тихо беседуя, ждали Юршу. Прошло много времени, совсем темно стало, а его все нет и нет. Агафья забеспокоилась, послала Акима посмотреть, уж не случилось ли чего.
Аким вернулся и с усмешкой сказал:
— Давай спать, старая. Юрия нет в бане. Увели, видать, парня!
Агафья так и встрепенулась:
— Ахти! Беда-то какая! Это она, Акулина, вдовушка Михеева! Все-то про него выспрашивала. А теперь перехватила! Недалеко и до греха.
— Какой там грех. Репей-баба. У него с ней и раньше было, ты будто и не знаешь! Женить парня пора, уже двадцать пять минуло.
Юрша условился с Акимом, что тот выедет встречать его к переправе через речушку Воршу на росстани Тонинской дороги и Троицкого тракта. Если пожелает боярышня Таисия, пусть едет с ним.