Дания — тюрьма
Гамлет. …Чем прогневили вы, дорогие мои, эту свою Фортуну, что она шлет вас в эту тюрьму?
Гилденстерн. В тюрьму, принц?
Гамлет. Да, конечно: Дания — тюрьма.
Розенкранц. Тогда весь мир — тюрьма.
Гамлет. И притом образцовая, со множеством арестантских темниц и подземелий, из которых Дания — наихудшее[103].
Глава 1Post-mortem[104]
Господи, в какие идиотские положения, попадает иной раз адвокат, думал Пол Шермерхорн. Несмотря на разногласия между ним и Фрэнком Хогартом по тактическим вопросам, сегодняшнее заседание дало гораздо более обнадеживающие результаты, чем можно было ожидать. И вот на тебе — его клиентка, миссис Ковач, решила, что все потеряно, и ему приходится бог знает сколько времени успокаивать ее.
После того как судья подписал свой приказ, повернув все так, что обвинение не смогло бы к нему придраться, Пол с Фрэнком взяли назад свой протест в связи с нарушением конституции. Правда, Бек не дал распоряжения освободить арестованных, однако и не ответил на ходатайство защитников отказом. Он просто объявил недействительным предварительное слушание, которое состоялось на прошлой неделе в Реате, и назначил новый предварительный разбор, который будет проводить он сам и на котором должны будут присутствовать все их подзащитные, причем во время этого предварительного разбора все жалобы и показания будут должным образом высказаны и выслушаны при гарантированном соблюдении конституционных прав подзащитных.
Тогда-то Пол с Фрэнком и взяли назад свое ходатайство об освобождении заключенных.
Дабы умаслить обвинение, Берни пояснил, что это решение ни в коем случае не вызвано его несогласием с процедурой ведения предварительного заседания в Реате — по его мнению, должностные лица приняли меры, сообразуясь с «чрезвычайными обстоятельствами» и руководствуясь желанием «исключить возможность дальнейших вспышек насилия», и, вероятно, «поступили мудро» Удалив при первой же возможности арестованных из Реаты, где обстановка и без того сильно накалилась.
Главный прокурор заверил его честь от имени обвинения, что они приветствуют назначение нового предварительного слушания и надеются воспользоваться им, чтобы доказать свою непредвзятость тем, кто подозревает их в желании засадить людей в тюрьму по ложному обвинению. Он «охотно» согласился заново сформулировать обвинительный акт в данном деле и заново подготовить показания.
Вечерние газеты поместили материал Ассошиэйтед Пресс. Сообщив в заголовке, что планы защиты сорвались, ибо судья наотрез отказался освободить из тюрьмы подозреваемых в убийстве, автор статьи представил дело так, будто защитники выразили недовольство решением суда, причем особенно возмущался Фрэнк Хогарт, который с самого начала и до самого конца вел себя недопустимо грубо. Когда же суд предложил официально утвердить мистера Хогарта и мистера Шермерхорна адвокатами всех обвиняемых, Фрэнк якобы «начал пререкаться» с судьей и согласился принять назначение лишь при условии, что ему позволят беседовать со своими подзащитными конфиденциально, а не в присутствии тюремных властей, как это было до сих пор. Судья «с улыбкой» согласился на это условие и объявил, что новое предварительное слушание дела состоится в конце этой недели или в начале следующей.
Можно ли было надеяться на большее? — убеждал Лидию Пол. Конечно, они не вызволили Майка из тюрьмы — пока. Но сколького они добились! Признав, что во время слушания дела в Реате закон был нарушен, суд нанес обвинению сокрушительный удар и самым серьезным образом предупредил, что впредь не допустит ущемления гражданских прав подзащитных. А назначение повторного разбора в Идальго — не в охваченной террором Реате, а в Идальго! — неслыханная удача, тем более что вместо предубежденного против шахтеров Эверслива вести разбор будет либеральный Берни. Словом, вполне вероятно, что через неделю на свободе будет не только Майк, но и все до одного заключенные. Вчера надежда на это показалась бы верхом нелепости, сегодня она превратилась в реальность. Судья Бек может решить, что шерифа убили те двое рабочих, которые умерли. Он может представить дело в таком свете, что сама мысль о заговоре покажется нелепостью, и отпустит всех арестованных домой, хотя, конечно, рассчитывать на это не следует.
Лидия неуверенно кивнула — «Да, понимаю» — и посмотрела вопросительно на Фрэнка.
Пол отдавал себе отчет, что расписал картину слишком уж розовыми красками, они не совсем соответствовали действительности. Но к счастью, Фрэнк его поддержал.
— Он прав, Лидия. Произошли качественные изменения. Вчера мы пытались перекричать бурю. Сегодня… что ж, буря еще свирепствует, но гром гремит уже глуше и наш голос можно расслышать. Когда мы рассказали последние новости Майку, он ничуть не расстроился.
Лидия невесело засмеялась.
— А, Майк всегда ищет худшего, и, когда оно случается, ему не так тяжело. Да нет, мистер Шермерхорн, я знаю — сегодня все получилось вовсе не плохо, и вы, пожалуйста, не считайте меня неблагодарной, я даже не представляю, что бы мы без вас и мистера Хогарта делали. Наверно, я просто наслушалась всяких рассказов про этого судью и ждала от него слишком многого. Когда начальство на моих глазах начинает лебезить друг перед другом и рассыпаться в любезностях, вроде как ваш судья с теми типами в суде, рабочим от этого добра не будет. Тут уж жди предательства: сначала заговорят тебе зубы, дескать, все хорошо, все прекрасно, тревожиться и волноваться не о чем, а сами тебе нож в спину — раз! — или схватят да в тюрьму. Вы не думайте, что это я о вас, боже упаси! Я ведь вообще говорю, просто так… — сказала она, спохватившись, и в ее усталых глазах блеснули лукавые искорки. — Уж очень мне хочется, чтобы мужа поскорее выпустили. Не обращайте на меня внимания. Неделя ведь не год, потерпеть можно.
Приехала Хейла Рескин забрать Лидию к себе со всеми вещами. Мики она уже перевезла, и он успел освоиться, чувствует себя как дома. Когда она уходила, он принимал душ — наверное, решил проверить, где лучше: в отеле «Эспехо» или у них, — а ее Милти колотил кулаками в дверь и требовал, чтобы Мики скорее выходил играть с ним в мяч. «Прямо как Дамон и Пифия», — заключила она, сияя своими огромными глазами и улыбкой от радости, что ее затея так хорошо удалась.
Когда за Лидией и Хейлой закрылась дверь, Пол пытливо посмотрел на Фрэнка:
— Вы ведь согласны с Лидией, верно?
— Н-нет… — протянул Фрэнк.
Пол нутром чувствовал, что за этим «нет» последует «но».
— Прошу вас, попытайтесь взглянуть на сегодняшнее заседание глазами судьи Бека. Собрались все его злейшие враги и затаив дыхание ждут малейшего промаха с его стороны, чтобы обрушиться с обвинениями в потакании «красным», во враждебных выпадах против обвинения, в нарушении закона или на худой конец в пристрастности! По-моему, он сделал максимум, если принять во внимание, как общественное мнение относится к радикалам, а ведь вы сами, Фрэнк, твердите, что в конечном итоге исход этого дела зависит от общественного мнения. И вот представьте себе, что людям померещилось, будто судья пристрастен к коммунистам, которые, как им кажется — неважно, правда это или нет, — ратуют за насилие, убийства и гражданскую войну. Вам известно, что в нашем штате есть закон, согласно которому обе стороны имеют право отвести участвующего в рассмотрении судью лишь на том основании, что он их не устраивает, и в таком случае верховный суд штата назначает нового судью?
— Не требуя доказательств его пристрастности?
— Даже не спрашивая, почему судья вас не устраивает.
Фрэнк улыбнулся.
— Либеральный закон. Не опасно ли для хозяев вашего штата было принимать его?
— Да нет, на деле никакой опасности для них нет. Действительно либеральный судья у нас тут только один, и этот судья — Берни. Его люто ненавидит Джейк Махони, ибо благодаря Берни Джейка вывели из реатинского муниципалитета. Так что Берни вполне могут отстранить. А если его отстранят…
Договаривать Пол не стал, и без того все было ясно. Фрэнк ничего не ответил, лишь покачал головой.
— Не знаю, как вы, Фрэнк, но, если бы мне поручили выбирать судью, я выбрал бы Берни — не потому, что мы друзья, а потому, что он честный человек, знающий юрист — по местным стандартам — и у него есть мужество без ненужной бравады. Если Берни отведут, на его место могут назначить Уэйда Мануэля, из-за которого в реате и началось все это непотребство, а то навяжут нам какого-нибудь выходца из Техаса, который ни негров, ни мексиканцев не считает за людей и про себя думает, что реатинская полиция еще слишком миндальничала с ними во время облавы.
Фрэнк быстро прижал к губам руку, точно желая удержаться от резкого замечания. Потом опустил руку и грустно усмехнулся.
— Вы хотите сказать, что Бек — наименьшее зло. Он будет держать наших подзащитных в камерах смертников не потому, что Транкилино де Вака — вонючий мексиканец, а Дуглас — черномазый, а потому что он, судья Бек, боится, как бы его не обвинили в потворстве «красным», хотя то обстоятельство, что они, скажем, «красные» или, наоборот, не «красные», никоим образом не связано с их виной или невиновностью, равно как и с законом, согласно которому их следует или не следует выпускать на свободу. Поверьте мне, я знаю, как ведут себя такого рода судьи во время такого рода процессов. С подонками проще, с подонками знаешь, чего от них ждать. А либерал вдруг начинает уступать давлению, его надо постоянно подкачивать, иначе бедняга совсем выдохнется. Видите, обвинение уже сейчас занесло над ним свое оружие — отвод, грозя ему, а стало быть, и нам. Что мы можем противопоставить их давлению? Ничего. Или почти ничего. Разумеется, вы можете мне возразить, что правда на нашей стороне, что мы вместе с ним хотим добиться справедливости и, если мы не будем восстанавливать его против себя, если будем вести себя чинно и благородно и будем уважать закон, он, несомненно, всеми силами постарается нам помочь. Что ж, все это так. Но уверяю вас, чтобы уравновесить мощное давление противной стороны, этого слишком мало. Он будет без конца им уступать, боясь упреков в отсутствии гибкости по отношению к своим политическим противникам. А этих уступок мы и не должны допустить. Как? У нас только одно оружие. Вы сами его назвали — общественное мнение. Наша сторона должна защищать себя непрерывным заградительным огнем гласности. Вести его, естественно, должны не вы и не я, а партизанские отряды защиты, каждый раз, как Бек будет склоняться к капитуляции, ему надо будет угрожать разоблачением его либерализма, под маской которого он ведет двойную игру, стараясь засадить рабочих в тюрьму по ложному обвинению. Другого выхода у нас нет, Пол. Он должен согласиться во имя справедливости подставить себя под удар и твердо стоять до конца, даже если его станут травить как «красного». Скажу больше: когда мы будем разоблачать истинную подоплеку прекраснодушных либеральных жестов, он должен радоваться, ибо мы удерживаем его от компромисса, ибо мы поддерживаем его на пути к его настоящей цели. Если он этого не понимает, если он будет уступать их давлению и негодовать против нашего, тогда уж пусть лучше вместо него будет техасец.
На душе у Пола было погано. Говоря сейчас так беспощадно о Берни, Фрэнк говорил и о нем — ведь и он не хочет подставлять себя под удар и склонен к компромиссам, если на него хорошенько надавить, и он боится быть опозоренным в глазах общества. И хотя Пол никогда не считал себя героем, слышать о своих негероических чертах из уст человека, который в доказательство собственного мужества может предъявить рубцы и шрамы, было тяжело.
Пол ничего не ответил Фрэнку. Он достал бутылку виски и два стаканчика и вопросительно посмотрел на Фрэнка. Тот кивнул. Пол начал наливать виски. И, как это часто бывает, когда человек не получает от собеседника ответа, Фрэнк решил, что Пол обиделся или не согласен с ним и потому молчит. Он перестроился.
— Я знаю, Пол, о чем вы думаете. Вы думаете, что порой моя агрессивность заводит меня чересчур далеко. Но по мне, уж лучше жалеть об излишней жестокости в драке, чем упрекать себя за мягкотелость. Это уж у кого какой характер. Однако, кажется, я начинаю понимать, как нам следует распределить роли, чтобы работа пошла успешно: я буду шпоры, вы — узда. — Он поднял стакан и улыбнулся широко и открыто. — Лошадка и будет трусить бодрой рысцой не надрываясь. Надеюсь, вы не приняли всерьез моего заявления, что я предпочту судье Беку расиста из Техаса. А вы, я уверен, пошутили, сказав, что Бек всеми силами постарается нам помочь без какого бы то ни было принуждения с нашей стороны.
Пол сказал не совсем так, однако уточнять он не стал. Кажется, он теперь знает, как нужно вести себя с Фрэнком Хогартом. Пусть он говорит, что хочет — не надо ему решать, — пока не договорится бог знает до чего. А потом одним лишь словом или даже молчанием дать Фрэнку понять, что его занесло слишком уж далеко, и тогда он сам даст задний ход, а ты ему только «поможешь».
Такое открытие стоило потраченного вечера.
— Сибил ждет меня ужинать, — сказал Пол. — Может быть, вы все-таки поужинаете с нами?
— Спасибо, меня ждет Миньон. Но после ужина мы снова встретимся здесь же, так ведь? И посмотрим, какими свидетельскими показаниями мы располагаем на тот случай, если надо будет представить их на предварительное слушание. А понадобится что от Лидии — ей можно позвонить. — Они допили виски и встали. — Завтра едем в Реату, — сказал Фрэнк. — Вы по-прежнему полны боевого задора?
— Я не раз там бывал.
— Миссис Шермерхорн не очень расстроится?
Пол с вызовом усмехнулся.
— И каждый раз возвращался.
— Ну что ж, отлично. — Фрэнк взял руку Пола и крепко стиснул.
Глава 2По коням!
Свет горел и в кабинете главного прокурора в здании законодательного собрания штата. Главный прокурор Дьюи Соумс сидел во вращающемся кресле, положив ноги на выдвинутый ящик стола, и медленно поворачивался то вправо, то влево. Пружины кресла жалобно скрипели, и этот скрип давал ему возможность отключиться от того, о чем возбужденно спорили Луис Кортес, Бен Мэллон и Джиг Сойер, и сосредоточиться на своих собственных мыслях.
Вмешаться в их перебранку еще не настало время. Много лет назад Дьюи пришел к выводу, что настоящий лидер не должен проявлять свою власть по любому поводу. Он, как хороший солдат, подпустит противника на близкое расстояние и лишь тогда откроет огонь в упор. Впрочем, сейчас самого Дьюи никто не обстреливал, во всяком случае прямой наводкой. Разумеется, Луис и Бен будут держать главного прокурора под прицелом все то время, что идет процесс, но это и понятно. Дело об убийстве Гилли было величайшей из удач, какую только мог послать им Господь Босс, оно поможет им восстановить свои подмоченные репутации, равно как и репутацию всей реатинской клики, и предстать перед обществом в тоге защитников «народа» от «коммунистической опасности». Или хотя бы примерить эту тогу — впору она им или нет.
Пусть не обольщаются — не впору, в этом Дьюи был уверен. Что же касается самого дела, ему меньше всего хотелось брать ответственность за его исход на себя. Опасно это, ох как опасно. В любом варианте оно может ударить по нему. Пошлет суд на электрический стул слишком много бунтовщиков — красные всех мастей и званий, все эти еврейские прихвостни «нового курса» поднимут хай и опозорят его на весь мир. А если красные отделаются слишком дешево, то прости-прощай его политическая карьера, ибо человеку, не сумевшему добиться смертного приговора для убийц представителя власти, никогда не стать губернатором этого штата. Какое там стать губернатором — он даже кандидатуру свою на этот пост выставить не сможет. Так что если их ждет провал, нужно, чтобы его в этом провале никто не обвинил.
Конечно, не будь Америка в этих вопросах такой отсталой страной, идеально было бы провести дело в стиле адмирала Хорти и Муссолини, то есть применяя политику кнута и пряника. Арестовав столько красных, сколько тебе надо, рассаживаешь их всех по одиночкам, а потом по своему усмотрению чередуешь жестокие методы обращения с «мягкими» допросами в форме «дружеской» беседы. Запугаешь их до того, что они собственную мать-отца узнавать перестанут и поверят, будто тебе известно больше, чем ты знаешь на самом деле. Дальше все пойдет как по-писаному: они начнут валить вину друг на друга, чтобы спасти собственную шкуру, а тебе останется только выбрать, кто кого будет обвинять своими показаниями, и положить перед судьей ясное как день дело. Только при таких условиях Соумс согласился бы взять на себя ведущую роль в обвинении.
Он много раз говорил об этом Луису и Бену, но в таких выражениях, что они не знали, верить ему или нет, и потому пребывали в неослабном напряжении. А этого-то ему и было надо.
Сейчас они, покончив с разбором сегодняшнего заседания, обсуждали, следует ли принять меры для отвода Берни Бека немедленно или подождать. Они насмерть стояли на своем: Берни это дело вести не будет. Дьюи был склонен с ними согласиться — да, скорее всего, Берни действительно это дело вести не будет. Однако это вовсе не означало, что надо требовать его отвода, и тем более прямо сейчас. Дьюи не исключал возможности, что Берни сам отведет себя. Он уже увильнул от ответственности один раз — сказался больным в прошлую субботу и послал в реатинское пекло Уэйда Мануэля, а сам, выиграв таким образом время и сориентировавшись, начал потом спасать положение и поражать всех своей мудростью, как, например, сегодня.
Кроме того, если демократы выдвинут Берни на пост губернатора, ему из этических соображений нельзя будет вести столь серьезное и столь широко освещаемое прессой дело, в котором принимают участие его политические противники. Либо Берни, либо ему, Соумсу, придется выйти из игры, а, поскольку процесс этот без участия главного прокурора вестись не может, тогда как судья может выступать любой, выйти придется Берни.
Впрочем, очень может быть, что кандидатура Берни выдвигаться не будет. Очень может быть, что в последнюю минуту Арта Хьюи «уговорят» баллотироваться на второй срок и у Берни развяжутся руки для участия в этом деле. А уж если Берни захочет нажить себе на нем политический капитал к следующей предвыборной кампании, которая состоится через два года, если он начнет выступать в роли защитника коммунистов и интеллигентской сволочи, — что ж, отвести его кандидатуру они всегда успеют. Спешить некуда, зачем предвосхищать события?
И вот, все взвесив и обдумав, Соумс решил, что пора пресечь грызню между Луисом, Беном и Джигом и показать им свою власть — показать власть, сложив с себя ее бремя.
— Ребята, дело ведете вы, — сказал он. — Я говорил вам не раз и не два, что моя роль сводится к роли наблюдателя, ну, если хотите, к роли советчика, который защищает интересы нашего штата в целом. Реата это или любой другой округ, рабочие или любые другие слои населения, данные конкретные граждане или любые другие — мне, как политическому деятелю, безразлично. Но мне не безразлично, каким образом будет вестись это дело, ибо оно затрагивает интересы всего штата. И я считаю, что, отводя судью Бека сейчас, мы в самом начале процесса рискуем вызвать некоторую предубежденность против обвинения. Сейчас я поясню свою мысль.
Разглядывая их физиономии, он втайне забавлялся. Бен, самый умный из троицы, видимо, в общих чертах знал, что им собирается сказать Соумс. На лице Луиса было наивное любопытство, Джиг радовался — раньше времени, — что его мнение нашло поддержку, и уже, наверное, поздравлял себя с повышением, которое рассчитывал получить на этом деле. Соумс начал говорить, обращаясь к Бену, но глядя то на Луиса, то на Джига:
— В нашем штате закон об отводе судьи никогда не пользовался особой популярностью. И прошлой весной, когда судили этого убийцу-навахо, пользы он никакой не принес. Люди убеждены, что судью следует отводить только в одном случае — если он пристрастен. Если же его отводят без объяснения причин, в глазах общества это будет лишь доказательством того, что он беспристрастен и что вы хотите заменить его судьей, который будет стоять на вашей стороне.
— Святая правда, именно такого судью нам и надо, — вполголоса проговорил Луис. Все рассмеялись, и обстановка разрядилась.
— Ладно, Дьюи, — сказал Бен. — Дадим ему время, пусть доказывает свою пристрастность. Ведь в конце концов нам все равно его придется отвести. Вопрос только в том — когда.
— А собственно, зачем нам его отводить? — Дьюи улыбнулся и потрогал пальцами кончики усов. Бен на секунду умолк, но Дьюи, не дав ему опомниться, продолжал: — Что лучше, — лучше для вас, hombres[105], и для нашего штата, — выиграть процесс с держимордой в судейском кресле, который стоит за вас горой и не дает защите рта раскрыть, чтобы потом верховный суд штата отменил его решение, или выиграть тот же самый процесс с судьей-либералом, который всегда берет сторону подсудимого, если нет доказательств его вины, лезет из кожи вон, стараясь быть «беспристрастным» и «справедливым», и лишает обвиняемых какой бы то ни было возможности подать апелляцию?
— Ваши доводы убедительны… — начал было Бен, Дьюи продолжал:
— Позвольте мне прочесть вам несколько строк сегодняшней передовой «Демократа».
— Я читал ее, — возразил Бен.
— Но, видимо, не заметили главного, — оборвал его Дьюи. — Слушайте… вот: «Наш долг — подойти к этому делу с величайшим вниманием и осторожностью, ибо в нем замешаны голодные невежественные люди, люди, которых подстрекают продажные агитаторы, эксплуатируют продажные политические деятели и которые живут в краю, славящемся своей коррупцией и презрением к закону». И дальше: «Быстрые и решительные действия следует приветствовать лишь в том случае, если они будут сочетаться с вдумчивостью и сознанием ответственности, иначе может совершиться несправедливость и профсоюзные деятели пригвоздят нас к позорному столбу. Если мы не хотим превращать обвиняемых в мучеников — на самом деле или в чьих-то глазах, — мы должны отнестись к ним ко всем без исключения как минимум с тем же уважением, с каким отнеслись, например, к сенатору Махони во время суда над ним».
Соумс поднял глаза от газеты и наконец-то посмотрел на Бена в упор.
— Это только первая ласточка, — сказал он. — Дальше будет хуже, учтите. Гораздо хуже.
— Вы не дочитали, есть еще одно интересное место, — сказал Бен, и краска медленно начала заливать его лицо и шею. — Там, где говорится о применении «чудовищного по своей нелепости древнего закона о наказании за участие в бунте…».
— Не надо горячиться, Бен. — Дьюи Соумс очень любил говорить своим противникам, чтобы они не выходили из себя — на него самого это всегда действовало успокаивающе и неизменно разъяряло противников. — Это место я тоже читал и снимаю перед собой шляпу за то, что откопал этот древний закон, вам же воздаю должное, ибо с самого начала углядели его уязвимые стороны. Однако кое-что ускользнуло от вашего внимания, а именно то, что этот древний закон дал нам юридические основания провести облаву на преступников, вывезти из города более пятидесяти красных лидеров и водворить их в тюрьму штата, где они уже не смогут заниматься своей агитацией. Массовый характер арестов сразу определил масштабы всего процесса: люди неизбежно должны прийти к выводу, что мы не зря размахнулись так широко, дыма без огня не бывает. Публика уже и сейчас не сомневается, что шерифа Маккелвея убили красные, один убил, или двое, или целая толпа, неважно: убийцы должны понести наказание, а уж применили мы этот закон или нет, нашли пистолет, из которого стреляли в шерифа, или не нашли — дело десятое. Не вытащи я на свет божий этот закон, заварилась бы такая каша, что вам ее вовек не расхлебать, и потому, господа, извольте прислушиваться к моим суждениям. Так вот, чем позднее мы отведем судью Бека — а я надеюсь, что этого вообще делать не придется, — тем лучше для нас. Давайте воздержимся от опрометчивых поступков, последствия которых очевидны даже непосвященному. Договорились?
Последние слова прозвучали не столько просьбой, сколько весьма прозрачным намеком, что разговор окончен. Троица кивнула, признавая свое поражение.
— Теперь вот еще что. Как я слышал, завтра защитники едут в Реату, чтобы поговорить со свидетелями и подготовить их показания к предварительному слушанию. Возможно, с кем-то из свидетелей вам захочется поговорить до них. Если вы выедете сейчас, то сможете отлично выспаться в Реате, а утром успеете побеседовать с кем надо до приезда Хогарта. Да, кстати, губернатор просил меня распорядиться, чтобы Хогарта сопровождали полицейские штата. Он жаловался, что ему там будто бы угрожали оружием и силой принудили уехать. Я надеюсь, вы доведете до сведения Бэрнса, Бэтта и их ребят, что сейчас Хогарт выступает в роли официального защитника, его утвердил судья Бек, и губернатор оказывает ему покровительство. Это, конечно, не означает, что он имеет право агитировать и устраивать незаконные сходки, но вообще-то власти должны соображать сами. Если они на это способны.
Главный прокурор небрежно провел рукой по блестящим черным волосам, встал и улыбнулся — сплошной шарм и светская непринужденность.
— Кланяйтесь супруге, Луис. И вы тоже, Бен. — Он знал, что Бену нож острый, когда при нем отдают предпочтение «туземцу», но сам Дьюи ни на минуту не забывал, что большинство избирателей этого штата — «туземцы». — Привет нашим приятелям из Реаты и в особенности Бэрнсу. А вы, Джиг, постарайтесь раздобыть какой-нибудь убойный материал о «красном заговоре». Но никому ни звука, первому принесете его мне. Что ж, друзья, по коням!
Глава 3Боевая группа
Консепсьон Канделария была под домашним арестом, и, пока было светло, она не отваживалась выйти на улицу. Но когда совсем стемнело, она тихонько отвела маленького Томасито к соседям, уложила его там спать, подоткнула со всех сторон одеяло и, торопливо поцеловав мальчика на прощанье, незаметно выскользнула из двери и стала пробираться задними дворами к дому Ковачей.
Майк Ковач сидел в тюрьме, Лидия с Мики были в Идальго, поэтому в доме обосновались Хэм Тэрнер с Лео Сивиренсом и устроили там штаб-квартиру их организации. Сегодня они предприняли первую попытку перегруппировать силы после поражения.
Конни полыхала гневом против Хогарта, о котором прочитала в реатинской «Лариат»:
Как заявил вчера в Идальго адвокат Хогарт, виновным в нарушении закона во время предварительного слушания, которое состоялось в субботу в Реате, он считает лидера рабочих коммуниста Хэмилтона Тэрнера. Тэрнер, по мнению Хогарта, не имел права «пренебречь записанным в конституции правом шахтеров на квалифицированную юридическую помощь». Поэтому он требует, чтобы шахтеров освободили до проведения над ними законного суда.
А ведь она так распалилась лишь потому, что кто-то посмел обвинить Хэма. Глупости, нельзя давать волю чувствам, убеждала себя Конни. Однако оставить так это заявление тоже невозможно. А то что получается? Взялся этот самый Хогарт невесть откуда, ровным счетом ничего не знает о жизни в Реате, а смеет критиковать руководителя, который… человека, который… Она чувствовала, что ей нанесли golpe[106] она была estupefacta[107] и решила обязательно обсудить это на собрании. Заявление защитника явно попахивало оппортунизмом.
Интересно спросить, а что бы на месте Хэма стал делать в то субботнее утро уважаемый мистер Хогарт, попади он в битком набитый больными и голодными людьми зал, в духоту и вонь, под охрану к пьяным бандитам, у которых «случайно» выстреливают пистолеты? Если бы он оказался перед выбором: оставить gente[108] на двое, трое суток под арестом в ожидании «квалифицированной юридической помощи», в условиях, когда каждую минуту может вспыхнуть паника или эпидемия и людей начнет косить смерть, или вызволить их оттуда любой ценой, любой ценой спасти им жизнь, — неужели бы он поступил иначе? Упрекать «лидера рабочих и коммуниста» за то, что сделал бы в таких же обстоятельствах сам — да это настоящая травля «красных»! Что за адвоката навязала им Лидия?!
Конни пришла на собрание последняя. Запрещение мэра собираться в количестве более пяти человек все еще действовало, поэтому Хэмилтон сократил число участников до минимума и назначил собрание вечером, после наступления темноты, чтобы на него могли прийти женщины, сидящие под домашним арестом. От каждой семьи в боевую группу разрешалось войти только кому-нибудь одному. Это означало, что за ее пределами останутся очень нужные для их работы люди, как, например, Джо Старов, хотя через его магазин, телефон и почтовый ящик осуществлялась их связь друг с другом и с внешним миром. Вместо Джо в группу вошла его жена Елена. А из семьи Лара Хэм выбрал не Лус, которая после смерти отца оцепенела от горя, а Нативидад — пусть у них будет и представитель молодежи.
Не включили в боевую группу и Лео Сивиренса. Он был слишком нужен им как юрист, и, арестуй его полиция во время налета за «участие в противозаконном сборище», что они станут делать? Пусть уж лучше он продолжает накапливать материалы для процесса, добывая их из самых неожиданных источников. Хэм был убежден, что они сослужат хорошую службу тем двум защитникам, которые не так хорошо знают Реату, как Лео.
Итак, Хэм был единственный мужчина среди собравшихся, остальные пятеро были женщины: Конни, Елена, Альтаграсия Арсе, старая Марта Виджил и четырнадцатилетняя Нативидад.
Елена привела с собой восьмилетнюю дочь Соню и ее подружку Лолиту Хуарес и выставила их во дворе часовыми. Девочки будут играть на крыльце и предупреждать их о приближении легковых и грузовых машин и пешеходов.
— Нас здесь на одного больше положенного, — напомнил Хэм, — так что, если услышим, что кто-то идет или едет, пошлем Нативидад играть на крыльцо. Надо думать, к молодежи до восемнадцати приказ о сборищах не относится, иначе больше половины семей автоматически попали бы в число нарушителей, а у нашей дорогой Марты дома столько Виджилов[109], что их можно арестовать за превышение нормы в несколько раз.
Громче всех рассмеялась Марта. Смех в эти дни был такой редкостью, что всем хотелось продлить удовольствие как можно дольше. И потом все время, пока шло собрание, Марта вспоминала шутку и посмеивалась, прикрыв рот ладонью.
Хэм призвал присутствующих к порядку, и Конни так и не удалось рассказать им о той заметке в газете.
— Вы, товарищи, конечно, знаете — весь наш комитет арестован, кроме меня и товарища Конни, да и то ей велено сидеть дома, начищать до блеска кастрюли и сковородки, в политику не вмешиваться и вообще быть тише воды, ниже травы. Поэтому мы создали временный комитет, и в него вошли вы. Похороны Кресенсио показали, что народ снова готов подняться, надо только позвать его за собой. Это же была настоящая демонстрация, и главными ее организаторами я считаю двух женщин — Бернардину Ландавасо, хоть она и не состоит в партии, и нашу Конни, а также Бернала Армихо: парнишка прошел Сьенегиту из конца в конец, стуча во все двери и сзывая народ на похороны отца. И теперь, имея такую боевую группу, как наша, мы можем надеяться, что массовые выступления примут более широкий размах.
Для начала Хэм предложил обменяться новостями — все должны быть в курсе того, что происходит. Он прочел статью из субботней «Компостелла таймс» о демонстрации протеста, которую устроил перед особняком губернатора в Идальго ЛЕСИАР (об этой организации никто из них не слышал раньше).
— Видите, товарищи, — заключил он, — реатинских шахтеров поддерживают наши братья из северных округов.
Аплодисментов не было, но усталые глаза женщин как бы осветились изнутри.
Потом Хэм рассказал об успехах, которых добились сегодня их защитники в Идальго. Джо Старов только что получил от мистера Хогарта телеграмму. Тот сообщает, что к делу подключен еще один адвокат, что они требуют освобождения заключенных из тюрьмы до суда, что судья назначил новое предварительное слушание и что, готовя к этому слушанию материал, оба защитника приезжают завтра в Реату расследовать обстоятельства, при которых произошли волнения, будут беседовать со свидетелями и так далее.
— В прошлый раз, когда вы пытались встретиться с мистером Хогартом, вам не повезло, я это знаю, товарищи, — его заставили уехать из города, угрожая оружием, но сейчас он приедет как официально утвержденный защитник, губернатор обещал ему охрану, и теперь уж у нас осечки быть не должно.
На лицах женщин Конни увидела то же сомнение, что шевельнулось в ней: ох, что-то тут не так, защитнику простых рабочих губернаторы из капиталистов охрану давать не станут, однако смолчала.
— Это не все, есть еще хорошие новости. В сегодняшней вечерней газете напечатано, что из тюрьмы выпустили несколько человек, потому что в то утро их не было в Реате, они гостили у родственников…
— Да, и один из них — Эспиридон Хомес, — подхватила Марта по-испански. — Я видела его, когда шла сюда. Он только что приехал из Идальго на автобусе. Рассказал про моих мальчиков — ничего, говорит, держатся молодцом, и остальные тоже, даже Вуди Лусеро, нога у него заживает, а Мигеля Ковача навещают жена и сын — вот кому повезло!
Женщины набросились на Марту с расспросами, и Хэм решил им не мешать. Он понимал, как им хочется поскорее сообщить своим подругам, что их мужья здоровы и не унывают, сразу же после собрания они побегут к ним. Добрые вести были у них такой же редкостью, как золотой самородок у старателей, и потому все спешили порадоваться удаче вместе с друзьями.
Наконец Марта рассказала все, что знала, и тогда Консепсьон достала заметку о заявлении Хогарта, прочла ее вслух и потом перевела на испанский, чтобы каждый понял все до последнего слова.
— Так вот, camaradas[110], я вас спрашиваю, зачем этот самый мистер Хогарт обвиняет товарища Хэмона? У нас, испанцев, есть dicho[111]: «Buen abogado, mal vecino», то есть «Хороший юрист — плохой сосед». Да как этот Хогарт смел…
— Товарищ Канделария, вы нарушаете повестку дня. — Хэм обратился к ней официально, но видно было, что ему приятно ее возмущение, и она решила продолжать.
— Хэмон нам ничего не навязывал, мы сами на это согласились, все до одного. Приняли решение сообща. Как только мистеру Хогарту не стыдно!
Женщины кивали — да, верно, Консепсьон правильно говорит, — но Хэм начал ей возражать, и они подумали, что ведь и он тоже прав.
— Во-первых, откуда ты знаешь, что Фрэнк действительно это сказал? Неужели ты так доверяешь «Лариат»?
Она откинула назад волосы, чтобы отвлечь этим движением внимание от своей улыбки, которой она не могла прогнать. Ей нравилось вести с Хэмом такой спор — она его изо всех сил защищает, а он ее осаживает.
— А во-вторых… — На миг взгляд Хэма сделался пустым, будто он не имел ни малейшего представления, что сказать. — Во-вторых… — Однако он тут же собрался с мыслями. — Формально он прав: я не имел права советовать вам соглашаться на условия Бэрнса. Но это обстоятельство дало Фрэнку формальное право требовать нового предварительного слушания. И его требование было выполнено! Так что мой промах сослужил нам службу. Поэтому, товарищи, когда вам в следующий раз захочется рассердиться на юриста, сначала хорошенько…
— Подумаешь, какая нам разница? — Конни посмотрела ему прямо в глаза. — Все равно это называется травля «красных!» — Она не понимала, что случилось с Хэмом. Его ударили по правой щеке, а он подставляет левую — зачем? — Решение Хэма спасло многим жизнь, и я предлагаю принять резолюцию в поддержку товарища Хэма. Давайте проголосуем!
— Я за, — сказала Елена. — И катись они все к чертовой матери!
Хэм не мог скрыть, как он им благодарен. С нежностью глядя на Конни своими серыми глазами, он сказал:
— Это — другое дело, это — пожалуйста. А то взялись поносить Фрэнка за слова, которых он, может, никогда и не говорил. А если и сказал, то с полным основанием. Обсуждать резолюцию будем?
— Никакого обсуждения, голосуем!
Все сказали: «Я — за», не дожидаясь его вопроса.
— Председатель не голосует. Есть кто-нибудь против?
Все засмеялись.
— Единогласно, — сказала Конни и что-то быстро записала на клочке бумаги.
— Спасибо, товарищи. Если бы вы только знали, как дорого мне ваше доверие. — Он все еще смотрел на Конни, и она почувствовала, что щекам ее становится жарко. Наконец Хэм отвел от нее глаза. — А теперь о главном. Наша группа хоть временный орган, но очень важный, это все должны понять. Сейчас, товарищи, вы возглавляете партию коммунистов в Реате и будете возглавлять так долго, как потребуется, в труднейших обстоятельствах, каких раньше мы, возможно, и представить себе не могли. Из восьмидесяти с лишним человек нас осталось всего десять или двенадцать, да и то кто здесь, а кто до сих пор в больнице. Я называю цифры приблизительно, потому что все списки уничтожены. Так вот, людей у нас стало меньше, а дел-то — больше. Во много раз больше. Почти сорок семей лишились кормильцев, в десяти из них мать находится под домашним арестом, и с минуты на минуту этих женщин могут бросить в тюрьму, тогда дети останутся совсем одни. Надо их и накормить, и присмотреть за ними, выкупить паек, сходить за лекарством, принести уголь, постирать пеленки, словом, работы — непочатый край. А как только мы наведем порядок, эти сволочи, скорее всего, опять устроят погром — ведь пистолета-то, который был у Фоунера, они не нашли, да и вообще никакого оружия не нашли, так что поиски они будут продолжать, ну и, значит, жди новых налетов и арестов, а нам соответственно — новых дел. Но это не все. Это только начало.
Мы должны подготовить свидетелей от нашей стороны, выяснить, кто продался и собирается сотрудничать с обвинением, ну и так далее. Не надо забывать и о конференции безработных в Идальго — всего и не перечислишь. — Он поглядел на Марту и улыбнулся: — Вы, кажется, приуныли, товарищ Марта? Да в сравнении с тем, что вам приходится делать каждый божий день дома, где у вас пятеро детей и девятнадцать внуков, это сущие пустяки! Вы просто барыней себя почувствуете.
Viejita[112] польщенно хихикнула.
— Через неделю у меня еще один внук прибавится, будет двадцать, — с гордостью сообщила она.
В комнате было полутемно, они зажгли только одну свечу. Вдруг сквозь оконные занавески в комнату ворвался яркий луч света, в ту же минуту распахнулась дверь и Соня Старова и Лолита Хуарес закричали, перебивая друг друга, что из города едет грузовик.
Нативидад зашикала на девочек, вытолкала их на крыльцо, села с ними, и они втроем стали достраивать домик. А в комнате Елена подбрасывала чурки в печь, Марта заваривала чай, Альтаграсия чинила детскую рубашку, а Хэм стоял у кухонной двери, готовясь бежать к речушке, прыгнуть с высокого берега вниз и там спрятаться. Конни, смяв свой клочок бумаги, сунула его в рот, решив проглотить, если понадобится, и принялась перекладывать на блюде высохшее печенье. Машина остановилась перед домом. Все замерли. Голос водителя оглушил их даже через стены:
— Эй, девочка, где тут живет Рамон Арсе?
Альтаграсия вздрогнула. Конни предостерегающе схватила ее за руку. Альтаграсия так извелась от тревоги за жизнь мужа, который где-то прятался от полиции, что едва помнила, как зовут ее собственных детей. С того дня, как к ней пришел Бэрнс Боллинг с рубашкой и ремнем Рамона, она все время ждала сообщения о его смерти.
— Quien sabe[113], senor, — услышали они нежный, совсем еще детский голосок Нативидад, и Конни представила себе, как девочка пожимает плечами. — Я не знаю. — Она старалась говорить с мексиканским акцентом. — Может, там? Спросите лучше кого-нибудь другого.
Бандиты, как всегда, принялись заигрывать с красивой девочкой, назначали ей свидание, потом машина, взревев мотором, уехала. Альтаграсия задами понеслась к дому, чтобы успеть увести детей до полиции. Бедняжка, эти гады обыскивали ее жилище чуть не каждый день, считая, что рано или поздно Рамон должен вернуться. Несколько дней она прожила с детишками в пустующем доме Джона Домбровски, а сегодня утром решила, что уже можно переселиться обратно. И вот пожалуйста… Конни вздохнула. Господи, да будет ли конец?
— Ну что же, товарищи, продолжаем. — Женщины перестали шептаться. Хэм позвал в комнату Нативидад. — Теперь мы часто будем встречаться в такой обстановке, надо привыкать, и неожиданный уход товарища не должен расстраивать собрание. А сейчас товарищ Конни расскажет, какие нам следует создать комиссии и кого в них назначить.
Конни вытащила изо рта скомканный клочок бумаги.
— Если бы они вошли, я бы его проглотила. Будем надеяться, что разобрать еще можно.
— Погоди, сначала я объясню, — сказал Хэм. — Из всего партийного комитета остались только мы с Конни, поэтому нам пришлось взять инициативу в свои руки и начать действовать.
— Первым делом, — продолжала Конни, — мы выбрали нашу боевую группу. — Ей нравилось говорить вот так наперерыв с Хэмом, будто они два руководителя на равных или муж и жена, рассказывающие о чем-то вместе. — Потом наметили членов комиссий, чтобы они выполнили работу, которую, как товарищ Хэм считает, мы должны закончить к завтрашнему утру.
Все засмеялись, она тоже присоединилась к ним.
— И вот, значит, этот список. Конечно, руководить всем будет боевая группа, она будет решать организационные вопросы и финансовые — если финансы найдутся, а уж как надо-то, чтоб нашлись. Теперь второе. Социально-бытовая комиссия будет следить за тем, чтобы хозяева не воспользовались сложившимся положением и не урезали нам пособия; чтобы женщины, которые приходят за пайками, получали их, а не голодали, как старая Лугардита Дестремадура; чтобы при выдаче пособий не ущемляли права семей арестованных. Председатель этой комиссии — я, а члены — товарищи Елена, Альтаграсия, Джейни Лусеро и Лус Лара. Видите, здесь уже не те товарищи, что в боевой группе, а некоторые даже вообще не коммунисты.
Третье — помощь на дому. Не совсем обычная комиссия, согласна, но сейчас у нас остались в основном одни старики, а они, если их организовать, могут здорово помочь нуждающимся. Тут главной поставим товарища Марту, ей будет помогать Бернардина Ландавасо, а насчет остальных мы решили посоветоваться с вами. Мы, товарищи, мало привлекаем к работе стариков, а потом спохватимся, в такие времена, как вот сейчас.
Теперь… четвертое. Четвертое — работа с молодежью. Почти всех наших комсомольцев арестовали, а не арестовали, так здорово запугали, поэтому мы решили ответственной за эту работу назначить Нативидад, и пусть они с Анджело Баттистини подбирают себе помощников. Ребятам легче выходить из дому, чем нам, они будут выполнять всякую подручную работу, нести сторожевую службу, ну и так далее… С ними опять же буду заниматься я, ребята еще со школы ко мне привыкли.
Пятое — юридическая комиссия. Председатель, само собой, товарищ Лео. Эта комиссия будет держать нас в курсе всего, что происходит, и объяснять, что к чему. Помогать товарищу Лео должны мы все, я пока не знаю — как именно, но Лео скоро придет и расскажет.
Шестое — просвещение и пропаганда. Члены этой комиссии будут ездить по городам, организовывать помощь и собирать средства, но сейчас народу у нас маловато, придется подождать, пока кого-нибудь выпустят из тюрьмы, комиссия должна также выпустить бюллетень — ну, как мы выпускали во время забастовки, — чтобы рассказать людям правду и разоблачить ложь, которую печатают в газетах. Сами понимаете, дело это очень важное, и председателем мы решили назначить Джо Старова, а членами — Хэмонсито и Джейни Лусеро.
Седьмое и последнее — профсоюзная работа. Это тоже очень важное дело, поэтому руководить ею будет Хэм, и работать, он говорит, придется главным образом с беспартийными, так что пусть он сам себе подбирает народ, а нам и знать не надо, кого он выберет. Ну что, Хэмон, все как будто?
— Да вроде все, — согласился Хэм. — А теперь, как сказал Ленин, когда революция победила, засучим рукава и начнем строить социализм. Вопросы есть?
Вопросов оказалось очень много. Почему одного не включили в эту комиссию, а другого — в ту? Что надо сделать в первую очередь, готовясь к завтрашнему приезду защитников? Как боевая группа будет следить за работой комиссий? Сможет ли она вообще собираться в полном составе, ведь у всех ее членов столько обязанностей по комиссиям?
На одни вопросы ответил Хэм, на другие — Конни, будто она была его сопредседателем, но итог подвел, конечно, он.
Самое главное, сказал он, — это как можно скорее наметить свидетелей, с которыми защитники смогут побеседовать. Этим они займутся, как только вернется Лео, он уехал в город — хотел побывать в тюрьме и поговорить с теми, кого собираются выслать. Не менее важно выпустить бюллетень о реатинском деле и доставить его в Идальго к началу конференции безработных, иначе ее участники будут знать лишь газетную версию реатинских событий. Бюллетень тоже надо готовить немедленно. Комитет по вопросам просвещения и пропаганды встретится сразу после этого собрания в магазине Джо Старова, в задней комнате, где у них стоит пишущая машинка… нет, лучше у Джейни Лусеро, там мимеограф, а машинку Джо принесет…
Хэм не успел договорить — в дверь постучали. Конни сделала движение открыть, но Хэм предостерегающе поднял руку.
— Ты же под домашним арестом, — прошептал он и спросил громко: — Кто там?
Вошла Лолита Хуарес и сказала, что какой-то senor Hispano-Americano — она его не знает — просит сеньору Арсе выйти к нему на минуту. Сеньор очень вежливый, добавила девочка и поглядела на Конни.
Конни поднялась. Но Хэм опять ее остановил:
— Может, это из иммиграционной полиции? Помощник судебного исполнителя, как его?
Конни фыркнула.
— Руди Гонсалес? Это он-то вежливый! Дождешься от него человеческого слова! Давайте посмотрим, кто там.
— Задуйте свечу, — распорядился Хэм.
Лолита подвела к крыльцу ночного гостя. В темноте он не мог разглядеть Конни, зато она видела его хорошо.
— Кто-то незнакомый, — прошептала она. — Но с виду вроде безобидный — наверное, какой-нибудь campesino[114]-бедняк. — Она проскользнула мимо Хэма на крыльцо и подошла к мужчине. — Mande, senor?[115]
«Так, понятно, — подумала Конни, когда он почтительно снял сомбреро, церемонно раскланялся и в самых изысканных выражениях приветствовал ее, — осколок феодальных времен, теперь изведет своей галантностью». Его зовут Хуан Геррера, представился незнакомец, он мелкий ranchero[116], его jacal[117] находится там, на западе; в городе он больше известен как Хуанито-дровосек, и это он имел честь сопровождать в прошлую пятницу сеньору Долорес Гарсиа, arroyo[118] в ту ночь как раз разлилась и ее carro[119] заехала в воду. Он только что опять заходил к сеньоре Гарсия, и она сказала ему, что, возможно, сеньора Альтаграсия Арсе находится сейчас в этом доме…
— Никакой Альтаграсии здесь нет! — возмущенно перебила его Конни. Чем эта Долорес думает? Для чего сообщать незнакомым людям, что женщины, которая находится под домашним арестом, нет дома? — Зачем вам нужна сеньора Арсе?
Pues[120] у него есть для нее очень хорошие новости о сеньоре Арсе, ее муже, ответил он.
Конни поглядела на Хэма. Он кивнул.
— Мы — друзья сеньоры Арсе, — сказала она Хуану Герерра. — Входите.
Теперь она его узнала. Он был все в том же черном костюме, в котором его арестовали, только теперь костюм выглядел совсем не парадно — весь в глине, измятый, на колене прореха. Но, невзирая на это, гость отвесил каждой едва различимой тени в комнате по низкому поклону, точно кабальеро старинных времен.
— Свечу не зажигайте, — сказал Хэм. — Нас опять шестеро. Нативидад, если кто появится, ты сейчас же наутек. Ну так что там у него за новости, пусть выкладывает.
Хуанито повел свой рассказ столь неспешно и обстоятельно, что уложиться он, наверно, успел бы только к утру, причем начал опять все с той же поездки в машине Долорес, однако Конни, заметив, что Хэм нервничает, попросила Хуанито быть покороче.
— Tenemos negocios aqui[121], — объяснила она.
Старик извинился, что прервал такой важный разговор. Он перейдет к делу ahoritata[122].
Консепсьон усомнилась, что ему это удастся без ее помощи.
— Вы видели сеньора Арсе? — спросила она.
— Precisamente no[123], — отвечал Хуанито. — Он посетил мой jacalito, но — lastima![124] — меня в это время не было дома.
— Он оставил вам письмо?
— Письмо? Нет, сеньора…
— Откуда же вы знаете, что он был у вас?
— Потому что он взял на время вещи, необходимые для его путешествия.
— Какого путешествия?
Старик посмотрел на нее умоляющим взглядом — дескать, не надо меня отвлекать.
— Momentito[125], — мягко попросил он, — к этому мы еще вернемся. Я знаю, что он был в моем доме, потому что он взял некоторые вещи, — нет, нет, я вовсе не говорю, что он их украл, вернее было бы сказать, он поменялся со мной одеждой. Свою-то ведь он оставил, и потом сеньор шериф нашел ее и забрал…
Хэм вскочил, не дослушав, пока Конни переведет все до конца.
— Он шел мимо по mas[126] и попросил у меня холодной воды напиться. Я пригласил его войти — я тогда еще не знал, что сеньор Арсе посетил меня, поменялся со мной одеждой и взял ненадолго моего осла. Только утром я пошел по следам ослика и узнал, где находится сеньор Арсе…
Конни больше не прерывала старика. Пусть рассказывает как умеет. В конце концов все, о чем он рассказывает, очень важно. Альтаграсия столько времени ломала себе голову над тем, как попали к Боллингу рубашка и ремень Рамона, а теперь все разъяснилось. Пробираясь на запад, Рамон увидел лачугу Хуанито, зашел в нее, переоделся, поел и взял осла.
Следы осла вели через границу штата в Камизу. Животное Хуанито нашел, gracias a Dios[127], возле трактира Грека, и ослик укусил его за руку. Не думайте, пожалуйста, что ослик у него злой, ничего подобного, просто он, когда соскучится по хозяину и радуется встрече, обязательно кусает его за руку…
Конни пришлось вернуть старика к Рамону.
Ah, si, сеньор Арсе. Нет, лично он его не видел, но от сеньора Лары слыхал…
— От папы! — вскричала Нативидад.
…слыхал, что два дня назад сеньор Арсе был у Грека. Ему удалось провести иммиграционную полицию, и он уехал на carritos, который ходит по рельсам железной дороги с помощью какого-то особого насоса, и Грек уверен, что он благополучно пробрался в Мексику. Эти-то вести Хуанито и желал сообщить сеньоре Арсе.
Однако он очень рад, что видит здесь дочь уважаемого сеньора Лары, он хочет у нее спросить, не обиделся ли на него сеньор.
Нативидад изумилась.
— Откуда же мне знать? — сказала она, обводя всех взглядом. — Ведь я не видела папу с того самого злосчастного дня.
Видно, старик понял ее, хоть она говорила по-английски, и с тревогой спросил:
— Как, сеньор ваш папа не приходил сегодня домой?
— Pues, no[128]. А что?
— Ay de mi![129]
Это тоже оказалась долгая история. Вчера они с Просперо Ларой вышли из cantina[130] Грека вместе и отправились домой. По очереди ехали на ослике, а ночевать устроились в овраге.
Перед самой Реатой, там, где дорога сворачивает к Ла-Сьенегите, Хуанито зашел в кабачок утолить жажду, а сеньор Лара остался ждать его с ослом на улице. Когда он вышел, осел стоял на месте, но сеньора Лары нигде не было.
В кабачке ему сказали, что сеньор Лара арестован: подъехал carro шерифа, сеньор сел, и машина уехала.
Хуанито подумал, что люди шутят, что сеньору Ларе просто надоело ждать его, ибо он, конечно, спешил к жене и красавице дочери…
Тут Марта ахнула и, хлопнув себя по лбу, повернулась к Нативидад:
— Слушай, твой отец такой невысокий, плотный, да? Нос как у ястреба, усы и большой рот, да? Ходит в коричневом сомбреро и черной кожаной куртке, уже сильно потрепанной, да? — После каждого «да?» Нативидад испуганно кивала. — Так я же его видела! Иду я сегодня в магазин за пайком и вижу: едет машина шерифа, а он в ней сидит, отец-то твой, вроде знакомое лицо, а кто — вспомнить не могу, только сейчас вспомнила.
Нативидад побледнела как мел.
— Извините меня, пожалуйста, camaradas. Мама уже пережила столько горя. Об этом я должна рассказать ей сама.
Марта тоже попросила позволения уйти, она хотела отвести Хуанито к Альтаграсии, пусть он обрадует ее вестями о Рамоне.
Маленькие часовые заснули на посту, и Елена решила отвести их домой спать.
Попрощавшись со всеми и всех проводив, Конни снова села на краешек кровати и приготовилась ждать Лео. Хэм сел верхом на стул. Они посмотрели друг на друга и грустно усмехнулись.
— Какое-то время мне казалось, что мы вернули нашу организацию к жизни, — сказал он.
Нельзя, чтобы он падал духом, решила Конни. Надо отвлечь его, развеселить.
— Я живая. И ты живой. Нас двое, а двое — это уже ячейка общества… — Она вдруг сообразила, что он мог понять ее слова иначе, и быстро исправилась: — Как там говорится в Библии? Когда собираются двое или трое — это религия, я точно не помню.
Он покачал головой.
— Третий всегда лишний, — сказал он. — Когда появляется третий…
— Когда появляется третий, это уже семья! — Она засмеялась. Душу ей захлестнула бесшабашная отвага. А вдруг Хэм подумал, что семья — это он, она и Томасито? Ну и пусть думает! Почему она должна скрывать, что он ей нравится?
Хэм ничего не ответил, лишь улыбнулся. Она легла и закрыла глаза. А что, если бы они в самом деле были муж и жена, жили бы в этом доме, спали на этой кровати…
Хватит играть с собой в прятки, Консепсьон, сказала она себе. Ты любишь его. Ты хочешь стать его женой. Почему не признаться ему? Ведь ты уже не девочка… Но если ему все это не нужно, что тогда?
Ее охватило смятение. Надо вырвать эту любовь из сердца — или, наоборот, отдать ей всю себя до конца… Так, как Хэма, она еще никого не любила — ни отца, ни Пако, ни Томасито, ни бога. Любовью не слепой, но преданной, любовью к равному, к другу. Как много она может ему дать! Но знает ли он это?
Она услышала, что он встал, будто она позвала его, и подошел к ней. Конни перестала дышать.
— Ты спишь? — спросил он шепотом.
Она хотела притвориться, что спит, но удержалась от этого искушения, хотя что, собственно, мешало ей притвориться? Она покачала головой и сказала, сама не узнав своего голоса, потому что никогда раньше у нее такого голоса не было:
— Ты хочешь лечь? Я подвинусь.
— Спасибо. — Он сел, снял ботинки и забросил ноги на постель. Минуту помедлил, потом лег, слегка придавив ее плечом. — В тесноте, да не в обиде, верно? Приподнимись-ка.
Она повиновалась. Он просунул ей за спину руку и положил ее голову себе на плечо. Потом рука Хэма опустилась ей на грудь. Она показалась Конни такой тяжелой, что у нее прервалось дыхание.
Он лежал тихо, не шевелясь, иногда ей казалось, что он хочет что-то сказать, но слова не шли, как и у нее. Он несмело погладил ей грудь.
Конни вздрогнула.
Его рука замерла — наверное, он подумал, что ей неприятно, решила она и прошептала:
— Ты… ты хочешь меня, Хэмонсито? Я твоя.
И в тот же миг поняла, что совершила ошибку. Он ничего не сказал, но вдруг как будто ушел от нее безвозвратно далеко. Рука его все так же лежала у нее на груди, но стала как мертвая.
Конни похолодела. Какое унижение! Ей было так горько, что она не могла даже плакать. No hay que llorar?[131] Он не виноват — насильно мил не будешь. Размечталась о любви, а у самой морщины…
Эта мысль причинила ей почти физическую боль. Конни быстро встала и отошла к окну.
— Что ж это мы? — Она старалась говорить как ни в чем не бывало, хотя голос ее слегка дрожал. — Теряем здесь время, а у нас столько дел.
Хэм тоже встал.
— Кто-то кричал только что, ты слышала?
Это душа моя кричала, подумала она, но вслух ответила:
— Нет, не слышала. А ты?
Он кивнул и стал надевать башмаки.
— Почему Лео так долго нет, ума не приложу, — пробормотал он.
— Придет, — сказала она. Ей нужно было как можно скорее чем-то заняться. — Не стоит его больше ждать. Надо зайти за Джо, захватить машинку и потом — к Джейни печатать бюллетень, que no?[132]
— Да, — рассеянно согласился он. — Только мне бы все-таки хотелось поговорить сначала с Лео. Он… может, у него есть новости.
— Как ты думаешь, где он? — Конни сейчас было все равно, где Лео и что с ним, но она спросила это, чтобы не молчать. — Опять напился?
— Вот это бы ни к чему. Мне сейчас только с пьяным возиться не хватало…
На этот раз она тоже услышала — надсадный и в то же время глухой крик где-то за домом.
— Никуда не выходи, товарищ, — приказал ей Хэм. — Я посмотрю, что там такое.
Глава 4Выбывший из строя
С той ночи, как Лео Сивиренс приехал в Реату в товарном вагоне и увидел на улицах толпы вооруженных бандитов, причем эти бандиты едва не арестовали его вместе с батраками, сошедшими на вокзале вместе с ним, он стойко держался. Выпить ему в ту ночь хотелось невыносимо — это желание особенно мучило его во время приступов страха. Ему даже показалось, что начинается белая горячка. Хэм тоже так подумал. Утром они с Хэмом заключили договор: если Хэм когда-нибудь увидит, что Лео поддался слабости, он первым же автобусом отправит его в Коппер-Сити. Лео даже дал ему деньги, чтобы купить билет.
Два дня все шло великолепно. Конечно, руки у него тряслись и по ночам ему снилось, что его все время кто-то угощает виски, но он без отдыха работал, ездил в городскую и в окружную тюрьму беседовать с лицами, подлежащими высылке, и с «участниками бунта», исписывал своими размашистыми закорюками страницу за страницей, тщательно собирал материал, касающийся деятельности обвинения, вплоть до слухов, пытался выяснить, кто будет свидетельствовать в суде против шахтеров. Он посылал заявления в «Лариат», разоблачая намерения властей выслать из города важнейших свидетелей защиты и таким образом избавиться от них, рассказывал всем о юридических шагах, которые намерен предпринять — в частности, потребовать от судьи распоряжения освободить арестованных, наложить ряд запретов, внести залог для освобождения арестованных, хотя средств и юридических прав для подобных действий у него не было.
Формально для участия Лео в деле не было препятствий, ведь он уже много лет практиковал в этом штате. Поэтому те, кто сидел в местных тюрьмах, и женщины, находящиеся под домашним арестом, просили его быть их адвокатом, и это помогло Лео вернуть значительную часть веры в себя.
Он принял доверие этих людей как награду за все, что он сделал для них в прошлом, в особенности когда пытался отстоять их жилища от посягательств Джейка Махони. Уж если на то пошло, Лео знал больше кого бы то ни было о земельных махинациях Джейка, в связи с которыми и началось выселение шахтеров. Поэтому, вернувшись в Реату, он сначала хотел кратко изложить эту сторону дела для сведения двух других защитников. Потом по настоянию Хэма предложил материал Элмеру Парсонсу для «Лариат» — как объяснение истинной подоплеки событий, если она интересует газету.
И хотя факты однозначно подтверждали невиновность арестованных, старая лиса Элмер, к великому изумлению Лео, согласился взять материал.
Однако напечатать его в «Лариат» он не обещал.
— Вы ведь знаете, как трудно у нас что-нибудь втиснуть, — оправдывался он, — места-то совсем нет. Все равно что верблюда через игольное ушко протащить! Но я передам ваш материал в Ассошиэйтед Пресс, и, когда в Идальго будет назначено предварительное слушание, они разошлют его по всему Юго-Западу. Естественно, каждая газета будет решать сама, печатать ей его или нет, но кое-кто поместит обязательно. Ваше имя фигурировать не будет, но ведь вы не для славы старались, верно? И не ради денег. Это у нашего брата газетчика все на корысти держится, а вам важен принцип, идея, так ведь? Стало быть, договорились: вы подаете тему, ориентируясь на Ассошиэйтед Пресс, а материал адресуете лично мне.
И Лео отстукал статью на машинке Джо Старова с пробитой до дыр лентой и сегодня утром отправил по почте Парсонсу.
Да, он много успел провернуть за три дня. А сколько он вообще успел бы, если б не бутылка… Себе-то Лео мог признаться: он был гениальный юрист. В Гарварде, да и не только в Гарварде, ему предсказывали блестящее будущее.
Карьера Лео началась ошеломляюще. Еще до того как он кончил курс, его пригласил к себе секретарем судья округа Гарви Випебл. Знаменитые решения судьи почти все писал Лео. Через несколько лет окружной судья возвысился до звания верховного, но Лео к тому времени уже вырвался из-под его опеки, защищал рабочих и увлеченно штудировал классиков марксизма. Будущее его уже не казалось таким завидным, пророки качали головами, крутили у виска пальцем и спрашивали друг друга, почему такие казусы всегда случаются с самыми умными и самыми талантливыми?
Впрочем, жалели они его искренне. Еретическая идея справедливости, которой он был одержим, оказалась недоступной их пониманию, и они всерьез считали, что лишь душевнобольной будет снова и снова подставлять свою голову под дубинки полицейских, пока им не овладеет страх и он не начнет с криками просыпаться по ночам, а днем прикладываться тайком к бутылке, чтобы прогнать страшные видения. Они не упрекали его за то, что он все больше и больше пристращается к виски, ибо такое случалось и с самыми лучшими из них и многие их близкие друзья пили горькую. Но если они видели, что человек начисто лишен инстинкта самосохранения, его считали явно ненормальным…
Лео не заблуждался относительно самого себя и отлично понимал, почему пьет. Для того пути, который он избрал, у него не хватило сил, к смерти он был еще не готов, еще не хотел оставить борьбу и сдаться…
Опыт показал, что некоторая доза спиртного оказывает ему две услуги: оттачивает его мысль до остроты бритвы и притупляет страх, который теперь преследовал его неотступно. А время от времени Лео испытывал потребность — столь сильную, что удовлетворить ее надо было во что бы то ни стало, иначе жизнь обращалась в пытку, — освободиться от страха полностью. Хотя бы на время. Забыть, перечеркнуть и прошлое, и настоящее, умереть, оставаясь живым, уснуть и спать, не ведая кошмаров.
Почти всегда ему удавалось оттянуть удовлетворение этой потребности до той минуты, как он завершит дело, которое вел. Какой-то врач сравнил Лео с бегуном, который падает бездыханным, выиграв дистанцию, и очень польстил ему этим сравнением. Будь у него друзья, которые следили бы за ним во время таких срывов и не позволяли им длиться слишком долго, возможно, посторонние так и не узнали бы о его слабости.
До реатинской стачки, которая произошла два года назад и оказалась самым тяжким испытанием из всех, какие уготовала ему жизнь, его запои еще как-то удавалось скрыть. В Реате штрейкбрехеры — а может, это были не штрейкбрехеры, а помощники шерифа, поди разбери их, — дважды избили его до полусмерти и заставили уехать из города как раз накануне переговоров. После этого он запил и пил три недели, показав окружающим всю глубину своего падения: валялся в бесчувственном состоянии под заборами, скандалил в борделях, сидел несколько раз в каталажке, и все эти три недели, что прошли за пределами жизни, его преследовали уродливые бредовые видения, все три недели его терзал страх. Из партии Лео исключили, считая его случай безнадежным.
Ссылку в Коппер-Сити, где его, если он проявит себя с хорошей стороны, возможно, восстановят в партии — так по крайней мере намекали ему Хэм и другие руководители из округа Рокки-Маунтин, — Лео принял как испытание одиночеством. Там не было старых друзей, которые из уважения к его прошлым заслугам стали бы прощать ему его порок. Профсоюз там был боевой, крепкий, существовал он с 1917 года и закалился в жестоких схватках с владельцами медных рудников, и какой его членам был толк от юриста, которого приходится разыскивать по кабакам и приводить в чувство, когда надо срочно вызволять из тюрьмы братьев рабочих или объявить действия хозяев незаконными? Даже члены партии относились к Лео настороженно и пользовались его услугами лишь в тех случаях, когда все остальные юристы были заняты. И вот тут-то он нередко поражал рабочих — да и судью тоже — неоспоримостью своих доводов и в особенности безупречной подготовкой дела, так что, хотя доверить процесс одному ему люди не решались, созащитником приглашали постоянно, и он расследовал обстоятельства дела и составлял его краткое изложение для барристера[133].
К счастью, когда Лео приехал в Коппер-Сити, ведущаяся в этом городе испокон веков борьба была в состоянии временного затишья. Лео ни разу не избили, не посылали в его адрес сколько-нибудь серьезных угроз. И некоторое время спустя он почувствовал, что начинает потихоньку приходить в себя. О, срывы, конечно, были, но он ухитрялся прятать свой позор от людских глаз. Питался он в этот год более или менее регулярно, не давал квартирной хозяйке повода выставить его за бесчинства, следил за своей внешностью настолько, чтобы по виду его не приняли за бродягу или опустившегося неудачника, каким он себя и считал.
Получив неожиданно телеграмму от Хэма, Лео воспрянул духом. Ведь Хэм был один из тех, кто исключал его, и естественно было предположить, что он следил издали за Лео, видел, как тот старается переделать себя, и вот теперь, вызывая в Реату, он протягивает ему руку, приглашает сделать первый шаг к возвращению в партию.
Неужели наступил час, которого Лео ждал так долго? Трудно поверить. Зажав в трясущейся руке телеграмму, он подошел к мутному, в черных пятнах зеркалу над комодом и стал всматриваться в свое отражение — может быть, оно укрепит его надежды и опровергнет сомнения? Но зеркало не сделало ни того, ни другого, и он с омерзением отвернулся, не желая видеть свое обрюзгшее лицо и худую, впалую грудь. Он выглядел и лучше, чем прежде, — наверно, потому, что жизнь его в этот год шла без особых потрясений, — и в то же время хуже, но тут уж, видимо, был виноват возраст: пьяницы и бродяги стареют рано.
Однако не отозваться на телеграмму было нельзя. Он, не раздумывая, бросил в свой старенький портфель две рубашки и несколько пар носков и первым же товарным поездом, который шел на восток, поехал в Реату, не имея ни малейшего представления о том, что его там ждет, ибо местная газета подготовить его к этому, естественно, не могла.
Лишь пробыв в Реате несколько часов, он начал понимать, почему Хэм позвал его сюда. Хэм нуждался в немедленной помощи, нельзя было терять ни минуты, дожидаясь, пока ее окажет «Защита американских рабочих». Он знал, что Лео досконально известна обстановка в Реате и сейчас он разберется во всем гораздо быстрее, чем любой другой адвокат со стороны. Лео позвали не потому, что он «исправился», тут его надежды не сбылись, но все-таки приглашение было признанием его профессионального мастерства и хоть это порадовало Лео. Хэм попросил его приехать, невзирая на «моральное падение и деградацию личности», за которые его выгнали из партии, и Лео поклялся не подвести Хэма.
До сегодняшнего дня он ни разу не нарушил клятву. В окружной тюрьме он пробыл до вечера. Последний из арестованных, с кем он беседовал, был Альбенисио Мирабаль. Альбенисио арестовали в понедельник сразу же после похорон Кресенсио, когда он выходил из ворот кладбища, и теперь его собирались выслать. Альбенисио намекал, будто знает, что именно произошло в переулке и где сейчас находится пистолет Фоунера, но упорно отказывался сообщить что-нибудь определенное. Лео приступал к нему и с одной стороны, и с другой, но добиться ничего не мог — то ли Альбенисио не доверял ему, то ли боялся, что в соседней камере сидит провокатор и подслушивает, то ли понимал, что не может сообщить известные ему факты, не сознавшись, что он был в самом пекле, и тогда ему предъявят обвинение в убийстве, а от этого судьба его пока уберегла.
Незаметно страх Альбенисио передался и Лео. Он начал прислушиваться к звукам, доносящимся со стороны полицейского участка, ему мерещилось, что там собираются бандиты и, как только он выйдет, его схватят и будут бить, пока он не признается во всем, в чем они ему велят признаться. Дрожь в руках усилилась до того, что он уже почти не мог писать. Он попробовал старый, испытанный способ — писать, не отрывая карандаша от бумаги, без промежутков между словами, но и это не помогло: рука неудержимо плясала и подпрыгивала, будто ее кто-то дергал, и карандаш выскакивал за края бумаги. Он весь сосредоточился на звуках, доносящихся с улицы, слова старика скользили мимо его сознания — какой был смысл продолжать разговор?
Лео посмотрел на Альбенисио, сердито нахмурившись, убрал блокнот и карандаш и, хотя губы его дрожали, упрекнул старика за то, что он играет с ним в прятки: зачем было приглашать адвоката, раз ты ему не доверяешь, и, если Альбенисио хочет, чтобы Лео ему помог, он должен говорить с ним откровенно, ничего не утаивая. Пусть Альбенисио хорошенько над всем поразмыслит, у них еще будет разговор, но не сейчас, сейчас уже поздно, Лео придет к нему завтра.
Альбенисио бросил на него странный взгляд, будто ему показалось, что Лео пьян. Ну и наплевать, Лео ничего не мог с собой поделать, ему надо было как можно скорее вырваться из этой камеры.
И конечно, все его страхи оказались напрасны. Никакой толпы помощников шерифа на улице не было. Лео перевел дух и вытер пот с лица. Просто он устал, вот и все. Устал и голоден. Сейчас он забежит в прачечную к племяннику Гарри Уинга за рубашкой, той самой, в которой он добирался сюда на товарном поезде, и сразу же в Сьенегиту, там его кто-нибудь покормит, у кого осталась еда…
Лео завернул за угол и столкнулся нос к носу с Томми Фелтоном.
После обычных «Ба, Лео, дружище, вот так встреча! Откуда ты? Сколько лет, сколько зим!» Томми как бы невзначай втолкнул его в нишу между двумя витринами уже закрывшегося на ночь магазина и стал взволнованно шептать, чтобы Лео ради всего святого вел себя осторожно, потому что до него, Томми, дошли слухи, будто на Лео готовится покушение, и на этот раз его не просто вышлют из города, на этот раз его собираются убить.
Во времена сухого закона Томми был одним из Джейковых бутлегеров, и никто в Реате кроме него не знал точно, какое количество спиртного потреблял Лео. Томми так привык исполнять роль ширмы, за которой разные люди (не только Джейк, хотя в первую очередь именно он) обделывают свои делишки, что ему не приходило в голову шантажировать Лео, угрожая доносом в партию о его тайном пьянстве. Как Лео ни презирал Томми, за это он испытывал к нему что-то вроде благодарности, и при всем несходстве их политических убеждений они друг с другом ладили. Сейчас у Томми была собственная винная лавка с лицензией и целый штат агентов, продававших из-под полы спиртное школьникам старших классов и индейцам — эту клиентуру уступил ему за ненадобностью Джейк Махони.
Лео понимал, что Томми пугает его нарочно, ибо, когда на него нападет страх, он начинает пить, и уж кому-кому, а Томми это известно. Сейчас Томми рассчитывал, что запой продлится недели две, не меньше. Покупать виски Лео, естественно, будет у него. И хотя Лео видел Томми насквозь, все равно поддался страху. Нет, не страху — ужасу. Лео уже плохо понимал, что говорит ему Томми, колени у него стали ватные, он покрылся холодным потом, зубы выбивали дробь, веки горели, будто в глаза насыпали песку, тысячи иголок буравили череп, и он уже чувствовал, как громадный каменный кулак наемного убийцы обрушивается на его переносицу, как от удара прикладом отнимаются ноги, как чье-то колено разбивает ему пах, слышал свой захлебнувшийся крик, видел, как он падает, пытаясь защитить себя от боли, но его поднимают и снова бьют, и он уже хочет лишь одного — скорее потерять сознание, но пощады нет, они тебя так легко не отпустят, не позволят ни на миг избавиться от страха, о, они — мастера своего дела, они мучают изощренно и с тонким расчетом: убивая, не дают умереть, чтобы смерть не избавила тебя от страданий, нет, ты должен страдать до конца, ты должен вопить и корчиться от боли, ты должен бояться их и жить рабом… И до конца дней твоих они будут с тобой, от них не убежать, не скрыться — они вездесущи, и на краю света тебя настигнут их пули, кулаки и дубинки, и на краю света они будут загонять тебе под ногти иголки, пытать ярким светом, жаждой, не давать тебе спать, выворачивать наизнанку твои внутренности касторкой, ты будешь жить среди их дьявольских орудий пытки и казни, среди тисков и дыб, «железных дев», гаррот, ям, костров, гильотин и плах. Они сладострастно ликуют, как проповедники-садисты во время своих сектантских радений, когда люди на их глазах теряют человеческий облик и превращаются в скотов, в идиотов — или в трусов и, чтобы не кричать и не корчиться, одурманивают свое сознание вином, потому что уж лучше быть рабом бутылки, чем их рабом…
Возле последних домов города Лео вдруг охватило такое беспокойство, что он не выдержал и оглянулся. Так и есть, ярдах в пятидесяти от него по пыльной немощеной дороге двое мужчин быстро шагали в сторону Сьенегиты, а чуть поодаль по тротуару шел третий. Судя по одежде, все трое были anglos. Anglos идут в Сьенегиту? Или на шахты? В такой поздний час, когда уже почти стемнело? Зачем? А очень просто: они идут следом за Лео. Возле католического кладбища, где сейчас безлюдно и глухо, они на него бросятся.
Господи, какой он дурак, что пошел этой дорогой. Надо было идти по тропе вдоль речки, там дальше, зато безопасней. Сейчас он попробует отделаться от этих типов — и к речке. Лео резко свернул за угол, побежал, потом снова завернул, не дав своим преследователям времени дойти до того, первого угла. Он возвращался в город — ну и ладно, что же теперь делать? В городе ему не так страшно. В животе у Лео урчало, но ему была нужна не еда.
Сдерживая шаг и делая вид, будто гуляет, Лео шел к центру, туда, где улицы были освещены… ага, несколько магазинов еще открыты… и магазин Томми Фелтона тоже… Он посидит у Томми, дождется, пока совсем стемнеет, и снова попытает счастья. И уж на этот раз пойдет берегом…
Но сначала выпьет! Увидев Лео, Томми улыбнулся, и Лео по этой улыбке понял, что тот его ждал.
Первую бутылку Томми дал ему в кредит. Он всегда давал первую бутылку в кредит — для затравки, зато потом, когда ты войдешь во вкус и начнешь пить по-настоящему, он требовал за каждую каплю наличными…
Но сейчас такого не будет, клялся себе Лео. Сейчас он допьет эту бутылку — и сразу же домой, к Хэму, Хэм его поймет. Они часто говорили с Лео о страхе. О том животном страхе, который напал на Лео час назад. Хэму он тоже был знаком — так, во всяком случае, он говорил, — только действовал на него этот страх по-другому: он гнал Хэма не от них, а к ним, ему хотелось не забиться в щель, как Лео, не потерять сознание, а успеть наподдать им, пока они еще не вышибли из него дух. Однако он говорил, что это не храбрость, а самое шкурное чувство — просто ему так легче. Если ты первым успел наподдать им, их побои причиняют тебе уже не такую боль. Надо разозлиться как следует, и тогда вообще не чувствуешь страха. На жизнь Хэма покушались часто, и потому он знает, каково сейчас Лео. Хуже всего в самом начале, пока ты еще не можешь на них кинуться, потому что угроза — пока всего лишь угроза, она висит над тобой, но ты ее не видишь, хотя ощущаешь всюду, зато, когда эта угроза материализовалась в бандитов с пудовыми кулаками, считай, что самое страшное позади, но теперь важно не сыграть труса: если бандиты почувствуют, что ты их не боишься, они сами могут тебя испугаться, и тут самое время на них кинуться, есть шанс, что они не выдержат и дадут деру, ну а нет — тогда тебе все едино, бежал ты от них или не бежал, дрался с ними или не дрался, так что уж лучше начинать бой первому.
Хэму хорошо, он ничего не боится, а вот у него, Лео, так не получается, он трус. Он даже в детстве никого не мог ударить. Много раз заставлял себя драться с мальчишками, но страдал от собственных ударов куда сильнее, чем противник, и долго этого выдержать не мог, зато противник приходил в ярость и тут уж пощады от него ждать не приходилось, так что лучше бы Лео и не лез в драку, а просто удрал. Совет Хэма оставался всего лишь советом, но все равно Лео был рад, что кто-то его понимает, что есть человек, который еще не махнул на него рукой как на безнадежно опустившегося пьяницу, который считает его достойным помощи, потому что видит в нем… видит в нем блестящего юриста. Да, сложись жизнь Лео иначе, он мог бы достичь многого. Перти была бы с ним. У них росло бы трое или даже четверо детей. Он по-прежнему работал бы с Гарви Винеблом, писал решения Верховного суда, принимая или отвергая законы, правил бы страной, стоя за троном. В Вашингтоне он был бы одной из самых видных фигур на политической арене, вокруг него всегда толпились бы журналисты, вились сенаторы, а их надменные жены добивались бы приглашения на вечера к Перти, «очаровательной хозяйке изысканного светского салона», как писали бы о ней газеты…
О Перти, Перти, почему ты не пошла со мной? Неужели тебе были нужны лишь заголовки в отделе светской хроники? Неужели тебя прельщало лишь положение? Лишь мишурный блеск? Лишь иллюзия власти? Или все дело во мне, и ты не осталась бы со мной, даже если бы я выбрал другой путь? О Перти, Перти, скажи мне, ты счастлива с ним там, в Боливии, где ты помогаешь ему выжимать соки из горняков во славу американских концернов и прибылей?
В темном переулке на самой окраине Лео допил бутылку и двинулся по берегу к Сьенегите. Возле брода долго осматривался, потому что это было очень опасное место. Дальше русло речушки суживалось и берега поднимались, так что сверху, с той стороны, куда выходили задние дворы шахтерских домов, его не было видно. И здесь, в этом узком, глубоком ущелье, он вдруг почувствовал себя в безопасности, ужас отпустил, и ему стали смешны его страхи. Слава богу, теперь все отлично, только ноги не слушаются и вязнут в песке. Что для Лео одна бутылка? Просто он выпил ее слишком быстро и на голодный желудок, поэтому виски и ударило ему в голову. Лео шел, шатаясь, зигзагами, больно стукаясь головой о глинистые стены ущелья, спотыкаясь о камни и корни, падал, вставал, отряхивал с костюма грязь и брел дальше.
Наконец он понял, что заблудился. Полтора года назад ему достаточно было поглядеть на сосны, что росли на берегу, и на кусты можжевельника, и он сразу определил бы, возле чьего дома находится, но сейчас он тут все перезабыл. Недавние дожди смыли мусор, который обычно сваливали в речку. Ржавые консервные банки, попадавшиеся ему то и дело под ноги, могло принести дождевыми потоками от самой шахты.
Лео в растерянности остановился, упершись в отвесную стену рукой, и стал вслушиваться. Тишина навалилась на него свинцовой тяжестью. Может быть, он уже прошел Сьенегиту? Он совсем не помнил этих мест, ущелье было такое извилистое и узкое, совсем как траншея на Сомме, где его чуть не засыпало заживо землей, когда они вели заградительный огонь, только здесь не было стрелковой ступени и он не мог подняться и выглянуть из-за бруствера. Да, наверное, поселок остался позади. Наверное, он идет по притоку, текущему от подстанции, которая снабжает электроэнергией шахту. Часовой, наверное, уже давно слышит его шаги, вскинул винтовку и, как только нарушитель вылезет наверх, выстрелит в него. Все может быть… Если бы рядом была Сьенегита, до него доносились бы звуки испанской речи, пение, детский плач, лай собак, мяуканье; если бы он оказался возле шахты, там, где живут служащие, то шумел бы движок, рычали моторами новые автомобили, орало пущенное на полную громкость радио.
А что, если все-таки выглянуть, подумал Лео неожиданно для себя. Он ловкий, взберется по глиняной стене повыше, спрячется за кустом и выглянет, часовой его не увидит. Он прошел несколько шагов вперед, туда, где наверху рос большой куст можжевельника. Ветки были высоко, до них он достать не мог и схватился за выступающий из земли корень, силясь подтянуться на руках, но хрупкий корень сломался. Лео прыгнул, ловя ветку, промахнулся, снова прыгнул и лишь на третий раз поймал ее одной рукой. Теперь еще чуть-чуть подняться, и он вцепится в нее другой рукой, но ноги скользили по отвесному склону, срывались. Вдруг смутная тень мелькнула перед его глазами, раздался глухой шум крыльев — прямо над ним пролетел козодой, низко, точно самолет на бреющем полете, и на миг память швырнула его в залитые кровью окопы Западного фронта, в ушах снова раздался крик: «Ложись!» Он выпустил ветку и свалился вниз, увлекая за собой осыпь камней и комьев глины. Камень величиной с бейсбольный мяч стукнул его по голове возле уха, и ему показалось, что разорвалась шрапнель. Лео закричал.
Он слышит звук своего голоса — значит, он жив! Лео снова закричал, чтобы окончательно удостовериться в этом, но тут же струсил и умолк. «Господи, сделай так, чтобы меня никто не слышал!» — молился он про себя. Волной накатила слабость, отняла волю, желание идти, двигаться. Ничего, уговаривал он себя, это все глупости, стоит только собраться с силами, и тогда он встанет, вылезет наверх, осмотрится и найдет дом Ковачей. И Хэма. Но не сейчас, сейчас его совсем развезло, надо посидеть тут, успокоиться, прийти в себя. Выпил он не так уж много, хмель быстро пройдет. А в таком виде Хэму на глаза показываться нельзя, Хэм его в порошок сотрет. Может быть, даже сообщит в комитет партии, что Лео окончательно спился, и тогда о восстановлении не может быть и речи. От полного бессилия на глазах у него выступили слезы. Только одно и давало ему силы жить все эти годы — надежда, что он опять вернется в партию, к товарищам, равный к равным. Если у него отнимут эту надежду, тогда все, конец. Он знал, что будет дальше, уже чувствовал, как сердце его останавливается, дыхание замирает, сознание меркнет…
Еще миг — и он провалится в сон, точно в пропасть… но что это? Шаги!
Часовой!
Скорее бежать!
Лео с трудом поднялся на ноги. Мир закружился вокруг него. Он бросился бежать, упал, пополз на четвереньках и со всего размаху врезался лбом в глиняную стену откоса. Он застонал и рухнул на песок.
— Кто там есть?
Господи, голос Хэма! Минуту назад Лео обливался потом, сейчас ему стало холодно. И он в мгновение ока протрезвел.
— Это я, Лео! — отозвался он. — Помоги мне вылезти.
Хэм велел Конни оставаться дома, а сам пошел посмотреть, кто кричит, не только потому, что беспокоился о ней. Прежде всего ему просто хотелось сбежать, он отдавал себе в этом отчет.
Весь последний месяц он не раз спрашивал себя, почему он все-таки не женится на Конни?
Сегодня, когда она так горячо защищала его, он почувствовал к ней особую теплоту и после собрания хотел сказать ей, как важна была ему ее поддержка. Но было неловко снова напоминать о своих заслугах, и потому Хэм молчал. И все-таки она уловила, что в нем проснулась нежность, которой он не чувствовал к ней раньше… и в которой был готов ей признаться. Потом… потом, сам плохо понимая как, он оказался с ней рядом, и слова уже были не нужны, и он стал успокаивать себя мыслью, что, если у них сейчас все случится — а он страстно желал, чтобы все случилось, — они станут мужем и женой, официально или неофициально — неважно, и для обоих это будет идеальный выход: оба они одиноки и обоим опостылело их противное естеству одиночество…
Идеальный выход… это-то все и погубило, решил он уже потом. Ни жизнь, ни природа не дают идеальных решений и не терпят, когда их навязывают насильно. А Конни как раз и хотела навязать, произнеся слова согласия. Она назвала все своими именами, и слова перечеркнули великодушие ее порыва, и, думая о неуместности ее слов, Хэм невольно вспомнил Джейни Лусеро — она просто сняла очки, но сделала это так доверчиво и искренне, так смешно и бесконечно трогательно, что у него перевернулась душа…
Контраст был слишком велик. Хэм понял: ничего у них с Конни не выйдет. И она это поняла.
Чтобы не думать о том, что произошло, и не мучиться, лучше всего было и ему, и ей как можно скорее заняться делом. Но для этого надо было идти к Джейни, потому что мимеограф стоял в ее доме, а Хэм сейчас просто не мог видеть Джейни и Конни рядом, в одной комнате…
Крик на улице избавил его от необходимости принимать решение.
Когда он наконец нашел в речном ущелье Лео, вытащить его наверх один он не смог и пришлось позвать на помощь Конни.
По дороге домой Лео стал объяснять, что над ним обвалился откос. Он прихрамывал, и костюм его был весь в глине, но вообще Хэму показалось, что он выпил не слишком много. Говорил Лео неторопливо и очень отчетливо, как теперь говорил всегда, пьян он был или трезв.
— Нет, вы представляете? — Он простодушно улыбнулся. — Я полтора года помнил, что против дома Ковачей растет этот куст можжевельника. Каков, а?
Хэм решил не спрашивать, почему от Лео разит спиртным и почему губы у него дрожат, а руки трясутся.
В дом Лео вошел с самым деловым видом, будто ничего особенного не случилось, вытащил блокнот и объявил, что сейчас даст им отчет о том, как прошел у него сегодняшний день.
Хэм и Конни старались не смотреть друг на друга.
Лео начал свой рассказ. В тюрьме он виделся с Рисом Уильямсом, Рис махнул на все рукой и не собирается протестовать против высылки в Уэльс. Говорит, хуже, чем здесь, все равно не будет, там хоть пособие по безработице дают. Лео убеждал Риса, что его долг — остаться здесь и добиваться страхования по безработице для американских рабочих. Но Рис сказал, нет, хватит с него, все эти разговоры он слышал. Тем не менее он дал Лео довольно большой список профсоюзных активистов с шахт и рудников Юго-Запада, которые с радостью помогут им собрать средства для семей арестованных и для ведения процесса. Лео завтра перепечатает этот список на машинке Джо Старова, и, как только будет готов бюллетень о реатинском деле, надо будет послать всем, кто в нем значится, по экземпляру.
Что касается Анджело Батистини, продолжал Лео, он держится молодцом, говорит, пусть власти и не мечтают отправить его к этому выродку Муссолини — руки коротки.
Потом Лео рассказал им об увертках и намеках Альбенисио — то ли он хочет денег, то ли ручательства, что ему ничего плохого не сделают, если он скажет правду. Может быть, с ним стоит поговорить кому-нибудь другому — Конни или… во всяком случае, кому-то из своих, испанцев, видно, Альбенисио не слишком доверяет Лео.
Все это было очень дельно и разумно, и потому Конни даже не догадалась, что Лео пьян.
— Ну что ж, конечно, я поговорю с ним, — согласилась она, — если… если меня к нему пустят.
— Нет, нет, вам этого совсем не нужно делать, — возразил Лео. — Вы же должны сидеть дома, и, если пойдете, вас арестуют. Альбенисио тоже могут в любую минуту выслать, вот в чем беда, и как этому помешать — я ума не приложу. Уж очень он странный тип. Не зная, что он собирается говорить, я бы не рискнул вызывать его в суд свидетелем. Если его показания повредят нам, пусть уж лучше обвинение не знает, что у нас есть подозрения, будто он знает что-то, о чем им, возможно, тоже хотелось бы узнать.
— Как, как, повтори? — переспросил Хэм.
Лео укоризненно посмотрел на Хэма, поняв его вопрос как обвинение — дескать, что же ты брат, напился и несешь околесицу.
— Как же ты не понимаешь? Если мы покажем им, что считаем его важным свидетелем — а они обязательно сообразят, что это так, если мы помешаем его высылке, вызвав повесткой в суд, — они тоже примутся допрашивать его, может быть, станут бить и выбьют из него правду. А вдруг его показания повредят нам? И он в конце концов станет свидетелем обвинения?
— Понятно. — Хэм вынужден был признать, что Лео и рассуждает, и говорит на редкость логично и последовательно. Он в очередной раз доказал то, чем всегда гордился: как бы он ни был пьян, дело свое он делает безупречно. Но сейчас бедняга держался лишь сверхчеловеческим напряжением воли. Надо отпустить его с миром, пусть проспится. — Слушай, дружище, — продолжал Хэм, — у тебя, я вижу, был сегодня трудный день, ты здорово устал. Ложись-ка, отдохни… да, кстати, говорят, днем арестовали Просперо Лару. Ты его в тюрьме не видел?
— В окружной тюрьме его нет, — ответил Лео. — Наверное, он в городской или уже в Идальго.
Чтобы они не уходили, Лео стал рассказывать им слухи, которые слышал сегодня, хотя за достоверность этих слухов не ручался: кто-то видел в то утро, как Бэтт Боллинг стрелял в переулок; сторож Хесус Ландавасо будет выступать свидетелем обвинения; помощник шерифа Ли Эстабрук, тот самый, который промышляет сводничеством, лежит в больнице, не поделил с кем-то из Джейковой своры проституткин заработок, и тот пырнул его ножом; пистолет Фоунера бросили в люк канализации; какой-то турист снял кинокамерой всю сцену у здания суда с той же крыши, на которой находились две женщины-свидетельницы…
Впрочем, версию о туристе с камерой Лео считает заведомой ложью. Наивная попытка запугать рабочих тем, что у обвинения якобы имеются неоспоримые доказательства их вины — «Признайтесь лучше сразу, кто убил шерифа Маккелвея, ведь у нас есть фильм, и, даже если вы не скажете правду, мы ее все равно узнаем, а вы сядете в тюрьму за дачу ложных показаний». Лео был уверен, что никакого фильма у них нет, надо предупредить всех потенциальных свидетелей, чтобы они не позволяли себя запугивать и никого не оговаривали…
Лео уже больше не мог притворяться, что не замечает, с каким нетерпением переминается у двери Конни, делая знаки Хэму, и с деланным изумлением сказал:
— А, вам надо идти? Я тоже пойду с вами. — Он быстро встал. Его качнуло, однако он устоял на ногах.
И тогда Хэм догадался, что бедняге страшно остаться один на один с привидениями. Может, Хэму побыть пока с ним? Тогда можно не идти к Джейни вместе с Конни…
— Знаешь что, товарищ, — обратился он к ней, — давай сделаем так: ты иди прямо сейчас, обрадуй Джейни вестями о Вуди, а я приду немного погодя и сразу же займусь бюллетенем. Мне надо сказать два слова Лео.
Конни улыбнулась, словно все поняла… Уж не поняла ли она больше, чем нужно?
Как только за ней закрылась дверь, Лео повалился на кровать, не сняв даже башмаков. Точно решил, что, уж раз Хэм остается, он будет спать спокойно, теперь с ним ничего не случится.
На языке у Хэма уже давно вертелся вопрос. Наконец он отважился.
— Лео, ведь ты сейчас работаешь с нами официально. Прятаться тебе ни от кого не нужно. Зачем же ты шел сюда кружным путем, по берегу?
Лео не ответил. Глаза его были закрыты, но Хэму показалось, что его оплывшее, нездоровое лицо покраснело. Впрочем, дышал он ровно и через несколько минут захрапел.
Хэм осторожно расшнуровал ему ботинки, снял, вытряхнул песок, ослабил ремень. Не за всяким бы он стал так ухаживать! Пьян Лео или трезв, лучшего адвоката, чем он, рабочим не найти, а уж более преданного своей партии коммуниста и не бывает.
Глава 5Геленкины дни
Жизнь и Лу давно убедили Эллен Доннеджер, что она не семи пядей во лбу и ставку ей следует делать на свое похвальное благочестие или, скорее, пожалуй, на свою внешность, а еще лучше — на то и другое вместе. Поэтому, когда ее свекровь, старшая медсестра единственной в Реате больницы, сказала, что сегодня можно навестить Ли Эстабрука, Эллен тщательно продумала свой наряд.
К счастью, она всего лишь два дня назад вымыла голову, и шелковые волосы искрились и сияли не хуже, чем у рекламной красотки. Лу говорил, что у нее есть свой стиль, и метко определил этот стиль — «пылкая монахиня». Свободное, падающее мягкими складками платье укрывало ее столь надежно, что мужчины, утверждал Лу, должны прилагать особые усилия, дабы обнаружить, что же она старается спрятать от их глаз, и тут-то им и открываются ее истинные прелести. Только уродки, говорил Лу, вынуждены «выставлять напоказ грудищи», чтобы привлечь к себе внимание. Эллен соглашалась с ним, хоть язык его шокировал ее, и, чтобы защитить себя, поспешно смыкала кончики средних пальцев в молитве.
Этот магический жест вел свое начало с детства, когда она, старшая дочь в бедном и многодетном семействе, всем своим существом ощущала, как она слаба и беспомощна и неспособна нести возложенное на нее бремя. «Эта бедная маленькая Геленка Невич», — говорили о ней в ту пору люди, а на самом деле думали, что у нее, наверное, малокровие и что уж очень медленно она развивается.
В седьмом классе, еще девчонкой, она пережила свою первую и единственную в жизни настоящую любовь — «трагическую страсть» к мальчику с Юга, нежному красавцу Ли Эстабруку, который в свою очередь был безнадежно влюблен в Лидию Тарас (теперь Лидию Ковач). Разумеется, соперничать с ней Геленка не могла. Лидия рано созрела и была очень хорошенькая, что называется, с изюминкой, — тягаться с ней не имело смысла, даже если бы у Геленки были на то данные. Но данных у нее не было, и долговязая, тощая, застенчивая белобрысая Геленка обожала Ли тайно. Любая попытка приблизиться к нему оканчивалась унижением и для нее, и для мальчика, которого она любила. Дерзкая независимость Лидии приводила его в бешеную ярость, и, когда Геленка пыталась утешить его, приняв на себя роль обожающей рабыни, он помыкал ею как хотел, готовясь к новой атаке на Лидию.
Маленькая Геленка в конце концов возненавидела Лидию с такой силой, что даже теперь, по прошествии стольких лет, получала удовольствие от того, что Лидия выглядит старше своего возраста, в то время как сама она находится в расцвете молодости и красоты.
В пору несчастной детской любви Геленка обнаружила, что стоит ей сложить ладони в молитве, и боль унижения не только смягчается, но и обращается в гордость — гордость христианки, умеющей переносить страдания, гордость верности вопреки унижениям. Со временем она упростила ритуал и быстро смыкала кончики средних пальцев, это был едва заметный жест, о значении которого знал лишь бог да она сама. Совершать этот ритуал можно было почти в любых обстоятельствах, если ей требовалась божья помощь, даже в разгар жаркой баскетбольной схватки, когда последний мяч решал — победа или поражение. И в конце концов жест этот обрел волшебную силу: он как бы отодвигал в сторону жестокую реальность, неся с собой приятные мечты.
По правде говоря, ее мечты не отличались особой смелостью — очевидно, благодаря ее замедленному развитию. Никогда не приходило ей в голову вызывать картины страстной любви. Даже поцелуй казался ей слишком откровенным проявлением чувств и не укладывался в рамки благочестия. Она и Ли рядом, но не касаются друг друга, он принял на себя какую-то ее ношу, может быть, несет ее книжки — такой картины было достаточно, чтобы Геленку охватила дрожь: ей уже казалось, что каким-то мистическим образом он обладает ею. И хотя в помыслах своих она была праведницей, ее обуревали еретические чувства. Ей чудилось, что она Христова невеста, но только в образе Суламифи из «Песни песней». Святая храмина, источающая сладкий аромат ладана, и венценосный Ли царствует в ней. Такие видения резко контрастировали с действительностью, где она, сжавшись, покорно ждала насмешек и оскорблений.
Затем, на протяжении всего лишь одного года, три события совершенно преобразили ее жизнь. Первое: отцу наконец-то повезло, он нашел постоянную работу в Компостелле — его взяли подручным водопроводчика. Семья переселилась туда, но Геленку оставили в Реате заканчивать школу, а кормить ее должен был старший брат Эмброуз и его невеста-католичка, не очень красивая, зато ужасно славная девушка. Второе: Ли окончил школу, Лидия бросила учебу и пошла работать, и страдания Геленки несколько утихли, отзываясь лишь болью воспоминаний. Третье — куда более важное: не успели уехать ее родители, плохо говорившие по-английски, как Геленка поменяла свое имя на Эллен и стала красавицей. В считанные дни она так расцвела, что знакомые не узнавали ее; она округлилась именно в тех местах, где полагалось, и только щеки остались по-прежнему худыми, что, как утверждали все, переводило ее из разряда банальных красоток в разряд «интересных женщин».
Красота, обнаружила она, как и уродство, чревата своими неприятностями, и прибегать к магическому жесту ей приходилось теперь ничуть не реже, если не чаще. После трехлетней осады, выдержав множество атак на свою девственность, даже таких, которые льстили ее самолюбию, она настолько боялась того, к чему была так близка во время веселых поездок в машине, что сказала «да» первому парню, который более или менее серьезно произнес слово «жениться».
Этот парень был Лу Доннеджер. У Лу было еще одно преимущество: он был закадычный друг Ли Эстабрука, хотя, конечно же, уверяла себя она, к ее согласию это не имело никакого отношения.
Коль скоро она избавилась от своей невинности, думала Эллен наивно, в замужестве ей не грозят тяжкие проблемы, а возможности искушения и греха сводятся почти к нулю. Она не предполагала, что Лу будет так упорно уклоняться от исполнения религиозных обязанностей и тянуть ее за собой. Положение еще более ухудшилось, когда Лу открыто порвал с церковью. Он попытался заставить и ее стать отступницей, а потерпев фиаско, стал изводить ее насмешками над такими религиозными установлениями, как воздержание и епитимья, и требовал, чтобы она сняла золотой крестик, который всегда носила на груди. И она с огорчением вернулась к своему спасительному магическому жесту — на сей раз чтобы защититься от собственного мужа.
Страшно подумать, во что превратилась бы ее жизнь, не будь у нее этого магического жеста. Он не только служил индульгенцией против греховно легких уступок языческим домогательствам Лу, он обладал силой убеждения: благодаря ему она верила, что отступничество Лу всего лишь временное заблуждение, что в душе он по-прежнему добрый католик и непременно вернется в лоно церкви. Но когда? Увы, если бы у нее была надежда, что это случится скоро, она не направлялась бы в данный момент за советом к Ли Эстабруку.
В больничном вестибюле Эллен провела языком по пересохшим губам, чтобы они блестели, и улыбнулась своему отражению в зеркале. Ли оценит, что она в такой прекрасной форме; после всех неприятностей с таинственной женщиной, которая пыталась убить его, визит очаровательной Эллен наверняка пойдет ему на пользу. Дамский угодник Ли не откажет в помощи и совете хорошенькой женщине, а вот уродливой и даже просто неинтересной к нему и обращаться не стоит.
Свекровь застигла ее врасплох, когда она, надув губки, рассматривала свое отражение в зеркале.
— Здравствуй, Эллен, дорогая, ты давно ждешь? Он был на перевязке. Но сейчас он уже в палате, можешь идти к нему.
Эллен втайне надеялась не попасться на глаза миссис Доннеджер, хотя и приготовила заранее ответ на любой каверзный вопрос относительно Лу или цели своего визита.
— Спасибо, мамочка Доннеджер, — сказала она, целуя жесткую старую щеку. — Я нисколько не тороплюсь. Просто решила принести ему баночку джема. От меня и от Лу, конечно. — Она наполовину вытащила банку из сумки в качестве вещественного доказательства. — Как он сегодня?
— По-моему, лучше. Хотя что я говорю — это одному богу известно. Доктор боится, что на той неделе опять придется оперировать. Да уж, ничего не скажешь! — Она возвела глаза к небу и воздела вверх руки, потом оглянулась вокруг и шепотом продолжала: — С женщинами они не церемонятся, раз — и груди нет, а глядишь — и матки как не бывало. Даже не задумываются. А вот если коснется их брата, все сделают, лишь бы спасти его мужскую силу.
Эллен словно громом поразило. Так вот на что намекал вчера Лу, когда сказал с мрачным смехом, что Ли, может случиться, потеряет «все, ради чего стоит жить».
Змей-искуситель… Однако она не хотела показать, что понятия ни о чем не имела.
— Лу мне сказал — больше всего пострадала правая рука, — поспешила заметить она.
— Интересно, на что такому бездельнику, как Ли, правая рука? — спросила миссис Доннеджер. — Да он за всю свою жизнь дня честно не проработал!
Эллен вовсе не хотелось, чтобы свекровь села на своего любимого конька — всех друзей Лу она обвиняла в том, что они подбили его на разрыв с церковью. С другой стороны, раз старуха так яростно осуждает Ли, может быть, она ответит на вопрос, который сейчас занимал Эллен больше всего на свете.
— А что это за женщина на него напала, мамочка Доннеджер? Вы случайно не знаете?
Старуха подозрительно уставилась на Эллен:
— А ты сама разве не знаешь?
— Да понимаете ли… — Эллен судорожно искала, за что бы ей зацепиться. Значит, Лу знает — это свекровь имеет в виду? Да, очень странно, что он ничего не сказал ей… Пришлось притвориться, что она что-то слышала. — В общем… поговаривают, что он все еще влюблен в Лидию Тарас.
— В кого?
— В Лидию Тарас. Теперь она миссис Ковач.
— В замужнюю! А сам-то ведь не женат. Ну и дела! Нет, он получил по заслугам. Да что говорить, все мужчины одинаковые.
Мамашу Доннеджер позвали к телефону, и дальше Эллен пошла одна. Она не верила себе: неужели она разволновалась только из-за того, что узнала сейчас от свекрови? Сколько лет замужем — и вдруг она снова Геленка Невич, только прекрасная, цветущая, сияющая роскошными волосами Геленка, Геленка-женщина и в то же время Геленка — девочка, какой она была в минуты экзальтации, святой мистической одержимости. Геленка — Аристова невеста. Ева в раю, в раю без змия, а на дереве растут лишь плоды познания добра. Ева — невинная, обнаженная, с одним лишь маленьким крестиком меж грудей. И с ней Адам, невинный, нагой, и крест между чресел его. Рай любви, а не похоти…
— Ну, входи же, куколка! — крикнул он из-за двери. Геленка отогнала сладкие видения, средние пальцы ее быстро соприкоснулись, и она повернула ручку двери.
Глаза, нос, губы, кусочки и клочки лица Ли светились между бинтов, как тлеющие угольки в потухшей золе. На левой руке не было повязки, зато на правой был намотан большой ком, точно боксерская перчатка. Бинты влажные, подумала Эллен; чем ближе она подходила к его постели, тем сильнее пахло лекарством.
Боль смягчилась в глазах Ли, едва он поймал ее в поле своего зрения. Он присвистнул.
— Вот это да! Классно выглядишь, девочка! Поцеловала бы раз в жизни братца Ли!
Комплимент заставил ее покраснеть от удовольствия.
— Так и быть, — сказала она, удивляясь собственной бесшабашности. — Сейчас ты не опасен. — Она бережно взяла в ладони его забинтованную голову и прильнула губами к его губам. Это был целомудреннейший из поцелуев, но она почувствовала, как Ли вдруг напрягся, и в глазах его, когда она отстранилась, был туман. Потом он сжал левой рукой ее запястье и заставил посмотреть ему в глаза. И она снова увидела его таким, каким он был в школе: прекрасным и нежным, как юный Христос, и почувствовала, что она чиста, что отдается ему всей душой и что она счастлива.
Наконец он хмыкнул:
— Святой отец разрешает тебе целовать так всех мужчин?
— Я сделала только то, о чем ты меня попросил. — Она хихикнула. — Не относись к этому так серьезно.
Она была сама не своя и, сознавая это, силилась вновь принять личину благочестия, в которой обычно представала миру.
Ли лежал в палате для троих, но две другие койки были пусты, и Эллен присела на одну из них, несмотря на все усилия воли продолжая ощущать горячую мягкость его губ. Она тайком свела пальцы, чтобы забыть это ощущение. Лучше поскорее сказать ему все и уйти, подумала она, а то еще немного, и она окончательно превратится в прежнюю Геленку.
— Меня тревожит Лу, — объявила она напрямик. — Он хочет убить тебя, Ли… или шерифа Бэтта…
— Постой, детка, постой. — Ласковые, немного навыкате глаза Ли моргнули. — Меня уже чуть не кокнули пару дней назад. Это что же значит? Опять? Без всякой передышки? Не-ет, этак я не потяну. Или ты шутишь?
— Он говорил об этом во сне, — объяснила Эллен.
Ли вдруг расхохотался и тут же сморщился от боли.
— Ты что, никогда не слышала про сны, детка? Да все мы во сне убиваем своих лучших друзей.
— Я не шучу, Ли. Он твердит об этом все время, с тех пор как вернулся из этой поездки с арестованными. Я правда боюсь.
— Может, с ним случилось что-нибудь нехорошее во время этой поездки?
— Не знаю. Разве что шериф Бэтт обыграл его в карты.
— Всего-то?
— Больше он ни о чем не рассказывал.
— Та-та-та… Нет, видно, что-то есть… ты мне не все говоришь. А не мог он приревновать тебя ко мне, детка? Не думает, что это ты меня так отделала, а?
Такая мысль не приходила Эллен в голову. Однако это не столь уж невероятно, если вспомнить… Но повернется ли у нее язык сказать об этом Ли?
— Боже, — прошептала она, — так, значит, вот почему… — Она прикусила губу.
— Что «почему», детка?
— Понимаешь… — Она на мгновение сомкнула пальцы. — Понимаешь, он… он не прикасается ко мне… ну, то есть… с тех пор, как вернулся… обычно-то он, когда возвращается… Ну, ты же понимаешь… — Решив, что глаза Ли как-то уж слишком весело блеснули среди бинтов, она поспешила добавить: — Нет, нет, я вовсе не хотела, чтобы он…
Она смолкла на полуслове, щеки ее пылали. Чем больше она говорила, тем больше выдавала себя. Однако в его тоне, к ее удивлению, не было и намека на насмешку.
— Ну и ну! Видно, он и впрямь рехнулся, — галантно оказал Ли. — Что именно он говорит во сне?
Она обрадовалась, что он переключился на другое.
— Про тебя — не помню, а вот что касается шерифа Бэтта, однажды ночью он заорал во все горло: «Бэтт меня заставил, клянусь, это он! Убью…» и дальше неприличное слово. А потом про мистера Махони. Что-то вроде «Джейк — подлюга». И захохотал. Потом заплакал.
Ли присвистнул.
— В другой раз он сказал что-то про тебя, я не могла разобрать, а потом вдруг очень отчетливо: «Грешен, святой отец…» Знаешь, прямо как на исповеди. Я так испугалась! Ах, Ли, я так боюсь, он и вправду кого-нибудь убьет… или наговорит на себя бог знает чего… Ты должен меня понять…
Незабинтованная полоска его лба собралась в морщины.
— Да, дела… Слушай, детка, скажи-ка ты ему, чтобы он пришел навестить меня. Ведь, бывает, мужчина расскажет приятелю то, чего жене рассказать не может.
Она покачала головой.
— Я пыталась. Сказала ему, что ты… что на тебя напали, пока он был в отъезде, и что ему надо бы пойти подбодрить тебя, но, честное слово, никакого впечатления — как об стенку горох.
— Похоже, это по части дока Дель Бондио. — В голосе Ли как будто зазвучала обида. Хотя Эллен не могла бы поручиться — у Ли никогда ничего толком не разберешь. — Нет, это же надо — не прикасаться к тебе! Видно, он здорово встревожен!..
Эллен вспыхнула.
— Так я и знала, что ты не удержишься от своих шуточек! Лучше бы я тебе вообще ничего не говорила! Теперь ты начнешь изощряться!
Еще немного, и она расплачется! Чтоб спасти себя от унижения, она склонила золотоволосую голову и закрыла лицо руками, сомкнув свои пальчики. Ну почему, почему он не хочет понять? Неужели он думает, что истинной католичке нужны все эти глупости? Чего доброго, он еще начнет всем рассказывать, что собственный муж не уделяет Эллен достаточно внимания, вот она и явилась к нему. Или вообразит, что поэтому-то она и поцеловала его в первый раз в жизни. Решит, что она испытывает к нему вожделение…
О господи, неужели он не может понять, что все как раз наоборот? Именно потому, что теперь… впервые за всю свою жизнь… он вообще не сможет… иметь никаких дел с женщинами (даже с Лидией!)… что теперь наконец-то… впервые за все время их знакомства… она может позволить себе быть с ним собой… истинной католичкой… целовать и принимать поцелуи целомудренно… благоговейно, как целуют крест… маленький золотой крестик…
Адам в раю без змия-искусителя…
В отчаянии она еще раз сомкнула пальцы и очнулась от райского сна. Не надо отвлекаться! Лу тревожится не потому, что перестал испытывать к ней влечение, как раз наоборот: что-то мучит его, хотя он и скрывает это, поэтому он вдруг перестал замечать даже ее. В девятом классе, когда они проходили «Макбета», она узнала: если кто-то начинает говорить во сне, значит, он повинен в смертном грехе, быть может, даже в убийстве. Неужели Лу убил кого-то? По приказу Бэтта… И теперь боится, не погубил ли он свою бессмертную душу? Что-то он затаил против Бэтта. В чем же дело? Она должна узнать. Вот почему она здесь. Если она сумеет помочь мужу, о, тогда он, конечно, поймет, что совершил ошибку, порвав с церковью, исповедается, покается и вернется в лоно святой церкви.
Откинув назад волосы, Эллен подняла голову и улыбнулась.
— Прости, пожалуйста, — сказала она и, чтобы он снова не принялся за свое, поспешно продолжала: — Ведь если бы Лу убил кого-то, ты бы, конечно, знал, да, Ли? То есть если бы шериф Бэтт приказал ему убить. Ты ведь, кажется, все время при шерифе Бэтте?.. Ну да-да, он больше не шериф, но все равно он у нас всем заправляет. Во всяком случае, ты его правая рука, вот я и подумала…
Криво усмехнувшись, Ли показал на свою белую боксерскую перчатку.
— Была правая рука, да сплыла, — прогнусавил он на манер комика, изображающего деревенского простачка. — И ни про какие там убийства я знать ничего не знаю.
— Да нет, я вовсе не о том… Но ведь, случается, власти вынуждены убивать, на это даже закон есть.
— Угу, — медленно произнес он. — Понимаю, детка. Только я тебе точно сказал: не знаю ни про какие убийства. — Однако тут его улыбка смягчилась. — Предоставь-ка ты это дело братцу Ли и не ломай больше над ним свою хорошенькую головку, я потолкую с Бэттом и разберусь, что к чему. Хочешь знать мое мнение?
— Конечно, хочу.
— По-моему, Лу слишком заработался и ему полезно немного взбодриться. Надо его как-то поощрить — допустим, небольшое повышение по работе, на что-то серьезное сейчас, в разгар депрессии, рассчитывать, конечно, не приходится. Надо, чтоб его немножко погладили по головке. Человеку время от времени это просто необходимо, даже мне.
Она вскочила с кровати, на которой сидела, — юная и легкая. Так бывало всегда: одно его доброе слово, и она чувствует себя счастливой.
— Я так тебе благодарна! Не представляю, к кому еще я могла бы обратиться.
— Умница девочка, — сказал он, не сводя глаз с ее губ. — Умница, что пришла к разумнику.
Он протянул к ней свою незабинтованную руку, и она приблизилась, намереваясь в награду еще раз поцеловать его. Но по тому, как вдруг стеснило в груди, она заподозрила, что чувство, которое ее охватило, вовсе не благодарность: похоже, она вновь погружается в душевный хаос маленькой Геленки. Скорее, скорее соединить пальцы! Она сунула руки в сумку и наткнулась на банку с джемом.
— Ой, чуть не забыла, это я принесла тебе, — сказала она дрогнувшим голосом и поставила банку на столик возле кровати. — Я помолюсь за тебя, Ли, чтобы ты поскорее выздоравливал, — добавила она, теперь уже более уверенно разыгрывая роль доброй католички. — Если бы я могла сделать еще что-то для тебя…
— Можешь! — Его взгляд был по-прежнему прикован к ее губам. — Можешь прийти еще раз, чтобы я посмотрел на тебя. Тебе ведь, конечно, известно, что ты самая красивая белая женщина в этом городе? Известно?
Эллен побледнела. Значит, эта женщина — не Лидия. И она не белая! Эллен невольно попятилась к двери.
— Ты не хочешь меня еще раз поцеловать?
Ухватившись за дверную ручку, Эллен качнула головой.
— Не-ет, ты прав, святой отец этого не одобрит.
В коридоре она приложила ладони к пылающим щекам, потом руки скользнули вниз и пальчики сомкнулись у нее под подбородком.
Она покинула больницу в полном смятении — совсем как в те далекие дни, когда она была еще Геленкой.
Глава 6Междугородный разговор
На обратном пути в отель «Нуэва Эспанья», где ждал Фрэнк, Пола Шермерхорна словно вдруг что-то ударило: он вспомнил, что все еще не позвонил Сибил, хотя и обещал. Можно представить, как она беспокоится!
Он собирался позвонить ей, как только они приедут в Реату. Однако они так выбились из намеченного графика, что его планы смешались.
Началось с того, что они на целый час задержались в Идальго. Сибил проспала, и Пол, боясь ее разбудить, не решался поцеловать ее на прощанье. Затем его секретарша миссис Вулф заявила, что, прежде чем уехать, она обязательно должна перемыть все тарелки, поскольку ее муж — бухгалтер из автодорожного управления — сам с этим ни за что не справится. А потом им пришлось ждать, пока Эллсберг — полицейский, выделенный им в качестве провожатого, — исправит неверно проставленную дату на документе, который ему выдали.
В Компостелле Фрэнк еще час тщетно пытался разыскать председателя местного отделения Американской федерации труда, поддержкой которого он надеялся заручиться. Наконец, сам въезд в Реату оказался делом весьма нелегким: пришлось долго кружить по боковым улицам, поскольку через все главные, блокируя подъезд к центральной площади, тянулись перепутавшиеся ленты пожарных шлангов. Позднее они выяснили, что эту сеть раскинули в полдень, присоединив шланги к водопроводным кранам. Объяснения властей сводились к тому, что они, мол, опасались, как бы прибытие адвокатов не послужило сигналом к новым беспорядкам. Оказывается, они еще трусливее, чем можно было предположить, подумал Пол.
В отеле он зарегистрировался лишь в третьем часу дня. Звонить Сибил в это время значило посягнуть на ее неприкосновенную двухчасовую послеобеденную сиесту. Поэтому он отложил звонок.
А потом у него уже не было ни одной свободной минуты. От взволнованной круглолицей славянки — жены шахтера — они узнали, что во второй половине дня их ожидают в Ла-Сьенегите, в доме, где живет Майкл Ковач. Там они должны встретиться с местным коммунистическим вожаком Тэрнером, а также с Лео Сивиренсом — юристом из Коппер-Сити, который, как говорили, прекрасно осведомлен обо всех земельных махинациях Джейка Махони. Уж там-то, сказала женщина, «товарищи адвокаты узнают как есть всю правду про то, что случилось в переулке — придут свидетели, которые все видели собственными глазами».
Времени было в обрез, поэтому Пол и Фрэнк решили работать порознь. Каждый должен был побеседовать с одной из тех двух женщин, которые, как считалось, наблюдали сцену в переулке с крыши своего дома. Фрэнку надо было познакомиться с представителями властей, вовлеченными в это дело — чтобы оценить их силы, а заодно опровергнуть их предвзятое мнение о нем самом, — поэтому он взял на себя неприятную задачу позвонить шерифу под тем предлогом, что ему нужно проверить список арестованных в первый раз (и тех, кого, как сообщалось, освободили), далее, он должен был предупредить иммиграционный отдел, чтобы они не высылали свидетелей-очевидцев, изучить материалы экспертизы по вскрытию и ранениям, нанять фотографа сделать крупным планом снимки переулка для демонстрации их во время процесса, а также дать материал редактору «Лариат». Миссис Вулф останется в отеле на случай, если кому-либо из них двоих понадобится ее помощь. Сержант Эллсберг будет сопровождать Фрэнка, а не Пола, поскольку защита от местных хулиганов может скорее потребоваться «красному чужаку». Пол пока что не был мечен и мог позволить себе выполнить собственное особое задание: установить алиби шахтера-негра Моби Дугласа.
Из всех арестованных, с которыми Пол беседовал в тюрьме, Моби Дуглас произвел на него особенно благоприятное впечатление — своей открытостью и спокойным достоинством. Пол чувствовал, что, если он сможет, так сказать, наглядно показать явный умысел «свидетеля», который якобы «опознал» в Моби Дугласе участника схватки, хотя он в эту минуту лежа на спине копался в машине за милю от места событий, тогда ему легче будет доказать Берни Беку, кто на самом деле был подстрекателем беспорядков.
Он преуспел больше, чем ожидал. Старшие Элвуды подтвердили правило, которое вывел для себя Пол: большинство людей ведут себя достойно, если ты апеллируешь к их достоинству. Миссис Элвуд, похоже, от всей души хотела помочь «этому бедняге». Сам Элвуд поначалу был не очень-то разговорчив, пришлось искать к нему подход.
— Я очень ценю вашу щепетильность, мистер Элвуд, — одобрительно сказал Пол. — Вы не хотите ни сказать лишнее, ни что-либо утаить, потому что знаете, что тем самым можете отправить на электрический стул невиновного. Но вы не хотите и того, чтобы жестокий убийца ушел от кары. Вы не хотите представлять как факты то, в чем вы не уверены абсолютно. Правильно я говорю?
При упоминании об электрическом стуле старого Элвуда бросило в пот. Пол сделал паузу. Элвуд нахмурился и кивнул.
— Правильно. Тогда, в первый день, я отказался сказать под присягой, что у него это самое алиби, потому что я не так чтоб уж совсем точно знал, когда он начал чинить машину. Зачем мне надо, чтобы красные выворачивали мои слова наизнанку. Ну, а с вами, мистер, дело другое. Мне сказали, что вы в наших краях человек уважаемый. Чувствую, вы мои слова выворачивать наизнанку не станете.
— Папаша Билл просто хочет быть справедливым, — вмешалась миссис Элвуд. — Вы, пожалуйста, не думайте, что он бессердечный.
Элвуд старательно прокашлялся, сплюнул в платок, с минуту разглядывал его и только потом, с явным облегчением, продолжал:
— Конечно, с точностью до минуты я не помню, когда Дуглас пришел, знаю только, что около девяти. Вот и она тоже так считает. В общем, непохоже, чтобы Дуглас мог очутиться в городе во время заварухи в половине десятого. Да он, по моему разумению, и не из таких. Ну, конечно, он там якшается с красными и со всякой шантрапой — этих я защищать не хочу, но только он не убийца, этого я про него никак не скажу. Ну да, он сломал как-то одному парню ключицу, когда они состязались в индейской борьбе, да ведь сломал-то нечаянно, он же не думал, что так получится. Я сам там был и все своими глазами видел. Дело было Четвертого июля — кажется, три года тому назад, так что ли, старушка? Мы тогда с ней вместе пришли в парк. А негр был прямо сам не свой, когда у того парня ключица хрупнула. Он и не собирался ему ничего ломать. Просто уж больно он сильный, только и всего. Да, так вот, — мистер Элвуд вернулся к главному, — могу присягнуть, что он даже ни о чем не знал. Мне позвонили и сказали, а я вышел и спросил его, был он в то утро в городе или нет. Он говорит: «Нет, а что?» — будто и понятия ни о чем не имеет. И вид самый обыкновенный, никак не скажешь, что он в чем-то виноват. И вел себя как всегда, работал себе спокойно — и все.
Старики не заметили, когда Моби ушел, и не могли понять, почему он не закончил работу. Пол объяснил им, что Моби спешил встретить у школы свою дочь, потому что он купил «Экстренный выпуск» у мальчишки-газетчика, когда тот пробегал мимо дома Элвудов, и таким образом ему стало известно о столкновении и облаве.
Пол сумел получить подтверждение и этому факту. Он заехал в редакцию «Лариат» в тот час, когда мальчишки-разносчики сворачивали пачки газет и засовывали их в сумки. Не успел он спросить, кто доставляет почту на улицу, где живут Элвуды, как перед ним уже стоял рыжий веснушчатый паренек — Том Смит, впрочем, все называли его просто Рыжий, — который тут же припомнил, что продал в пятницу «Экстренный выпуск» высоченному негру. Он знал, как его зовут.
— Ты уверен, что это был мистер Дуглас? — спросил Пол.
Мальчишка усмехнулся:
— Будьте спокойны, уж я-то его знаю, он чуть было не убил на празднике моего стар… я хотел сказать, моего отца.
Пол почувствовал, что бледнеет. Более неудачного совпадения не придумаешь!
— Это ведь случилось на матче, не так ли?
— Ну да, — небрежно бросил Рыжий.
— Но ты же не считаешь, что они дрались всерьез?
Паренек посмотрел на него озадаченно. Пол не хотел, чтобы тот от смущения ответил коротко: «Да». Поэтому он продолжал:
— Ты не считаешь, что мистер Дуглас хотел убить твоего отца? Просто он слишком сильный… вот случайно и повредил ему ключицу.
— А я что сказал? Разве не так?
У Пола отлегло от сердца.
— Ну ладно, сынок, а теперь скажи мне, ты о чем-нибудь разговаривал с мистером Дугласом, когда продавал газету?
— А чего нам разговаривать?
Пол улыбнулся.
— Да нет, в общем-то, нечего. Может, он сказал тебе «доброе утро» или что-нибудь про погоду… Ну вообще сказал что-нибудь?
— A-а… — Рыжий сморщил свой веснушчатый нос и поглядел на потолок, словно боялся, что сейчас с него польется дождь. — Не-е, — сказал он наконец. — Он только сказал: «Что случилось? Мне послышалось, ты кричал «шерифа убили»?» Тогда я засмеялся и показал ему заголовок огромными буквами: «Убит шериф». Тогда он вот так присвистнул, — Рыжий показал, как Моби свистнул, — что-то сказал — вроде бы «Ну и ну!» — и купил газету.
— Ты хочешь сказать, что он удивился?
— Еще как! Прямо рот разинул.
— Как будто он ничего и не знал о случившемся в городе? Так?
— А я что сказал? Про то и сказал.
Теперь к Моби Дугласу вообще невозможно предъявлять какие бы то ни было обвинения, решил Пол, если только свидетели под нажимом не станут потом рассказывать что-то другое. Начиная «примерно с девяти», то есть за полчаса до начала событий, все передвижения Дугласа были точно прослежены: от его прибытия к Элвудам, за милю от переулка, до его ареста в полдень у здания школы. Показания Рыжего свидетельствовали о том, что до выхода «Экстренного выпуска» Моби даже не знал о случившемся. Имея такого беспристрастного судью, как Берни Бек, можно считать, что Моби уже на свободе.
Визит к миссис Гестлер также прошел успешно. Даже со своей выгодной позиции на крыше женщина не видела оружия ни у кого, кроме шерифа и его помощников. Когда раздались роковые выстрелы, она уже ничего не видела из-за слезоточивого газа, и приятельница, миссис Крам, оттащила ее от края крыши. Очевидно, решил Пол, прокурор намерен использовать ее просто для опознания тех обвиняемых, которые находились в переулке непосредственно перед выстрелами.
Пол поставил машину перед редакцией «Лариат». Возвращаясь к ней, он перешел через переулок и вдруг решил сделать все промеры этой трагической улочки: точно определить ее длину, ширину и некоторые важные расстояния, к примеру от задней двери суда до того места, где упал сраженный пулей Маккелвей. Пол старался не поддаться обычному искушению всех, кто попадает на место преступления, и не дать воли воображению и чувствам, забыв про факты и реальные мотивы, как вдруг в его сознание ворвался хриплый голос:
— Эй, шеф! Я к тебе обращаюсь!
Над Полом, шатаясь и тесня его к двери суда, нависло чье-то грузное тело. Пол сообразил, что это молодчик из полиции: на верзиле был пояс с патронами, а значит, под полой пиджака и пистолет в кобуре, а под лацканом полицейский жетон. Молодой, тридцати еще нет, но рожа распухшая, красная и пьян в стельку. Под воинственно торчащими вихрами, близко сходясь к длинному кривоватому носу, таращились в узеньких щелочках голубые глазки, от угла толстых губ стекала на крутую челюсть струйка слюны.
— Ты слышишь меня, шеф? — повторил он. — Катись-ка, откуда пожаловал! Слышишь, что я говорю?
Пол почувствовал, как дрогнули его колени и как бешеным молотком заколотилось сердце о пластмассовый очешник, и только тут до него дошло, как сильно он испуган.
Он хотел что-то сказать, но, кроме глупейшего «послушайте, уважаемый…», ничего придумать не мог. Однако мысль работала четко, в голове промелькнуло: 1) парень так пьян, что, если потянется за пистолетом, ничего не стоит сбить его с ног, ударить или просто толкнуть, и, пока он будет подниматься, я успею завернуть за угол; 2) он явно принял меня за Фрэнка, значит, я могу объяснить ему, кто я, и выпутаться из этой истории; 3) мы всего в пятидесяти шагах от полицейского управления, я могу предложить ему вместе зайти туда (Боллинг не посмеет отказаться защитить меня от пьяницы) или я просто сейчас заору и буду звать на помощь; 4) он не один, я уверен, что видел его на перекрестке Десятой улицы, там с ним был еще какой-то парень…
— Эй, Фарли! — позвал кто-то из-за невысокой ограды на углу Десятой улицы. — Иди сюда, пьяная харя!
Фарли не обратил на этот призыв ни малейшего внимания. Он схватил Пола за локоть, под которым был крепко зажат портфель.
— Ты меня понял, шеф, или нет? Вали отсюда! Садись-ка в свою машину и езжай подобру-поздорову.
— Черт тебя дери, Фарли, пойди сюда, скотина! — повторил другой. — Пали в него или отпусти, а сам давай сюда!
— Погоди ты! — крикнул Фарли. — Я еще с ним потолкую! Я ему скажу, этой красной сволочи…
— Может, ты мне скажешь по пути к твоему другу? — вдруг нашелся Пол. — Может, сделаем так?
Он взял верзилу под руку и принудил его сделать несколько шагов. Тем временем до Фарли дошло, что его перехитрили. Он решил, что Пол подбирается к его пистолету.
— Ах ты красная сволочь! Хочешь сцапать мой пистолет?
Верзила остановился, будто его ноги вросли в землю, и выхватил из-за пояса пистолет. У Пола перехватило дыхание.
Этот Фарли так пьян, что выстрелить ему ничего не стоит, одна надежда, что пистолет не заряжен… Впрочем, в пистолетах Пол ничего не смыслил. Он замер. Неверное решение будет стоить ему жизни — это он понял с ужасающей четкостью. Словно загипнотизированный, он смотрел на пистолет, не в силах отвести от него глаз, и даже не заметил, как подошел второй парень.
— Опусти игрушку, болван, не то ты и вправду пальнешь в кого-нибудь!
Пьянчуга ухмыльнулся и повернулся к своему дружку.
— Вот в тебя и пальну, Арт, падло ты гнусное. Люблю я тебя, мерзавца, да и все тут! — ласково сказал он и опустил пистолет. — И потому прямо сейчас и отправлю на тот свет — собирайся.
Пол перевел дыхание.
— Лучше вам отвести его домой, пока оба вы не нажили себе неприятностей, — произнес он как можно спокойнее. — Как видно, он принял меня за кого-то другого. Могло для всех нас кончиться плохо.
Арт, несмотря на страх, выдавил из себя смешок.
— Уж вы, пожалуйста, не сердитесь на него, мистер, — сказал он. Видно было, как он тщится угадать, кто же этот солидный господин, которого он принял за красного адвоката. — Забудем, что было, ладно?
— При том условии, что вы немедленно отведете его домой.
Только в машине, на пути к отелю, Пол наконец вздохнул полной грудью. Теперь он мог обдумать все трезво и заключил, что происшествие это должно пойти ему на пользу. Оно напомнило ему то, о чем он совсем забыл: как опасно участвовать в таких вот делах. Это ему предупреждение, надо быть менее наивным и более осторожным. Впрочем, если он собирается идти до конца, надо постараться не обращать внимания на подобные происшествия. При полнейшем безделье в Идальго, с банальными процессами, которые он здесь ведет, можно совсем расслабиться, да и к тому же это сибаритство в теплице у Сибил, где она лелеет свою болезнь… Пол позабыл, что у жизни есть другая сторона, что мужчины могут угрожать друг другу пистолетами… заряженными пистолетами, которые, случается, выстреливают.
Фрэнк и полицейский Эллсберг ждали его перед отелем. Фрэнк уговорил Пола не заходить в номер и не диктовать сейчас свои записи.
— Мы опаздываем на встречу с рабочими, — объяснил он, влезая следом за Полом в машину. — Я не могу подвести их еще раз, как в прошлый мой приезд, когда полиция выгнала меня из города. Продиктуете ваши записи вечером, пока что я дал миссис Вулф работу. Ну как успехи, Пол?
Пол рассказал ему о Фарли, стараясь представить все в юмористическом свете, потому что Фрэнк, надо думать, привык к таким инцидентам и не обращает на них внимания. Однако Фрэнк возмутился до глубины души.
— И вы, конечно, отправились прямо к шерифу? — спросил он, когда Пол кончил.
— Знаете, я не решился, — ответил Пол. — Я думал, как бы это нам не повредило. Тут мне нужен ваш совет.
— В таких случаях я вынуждаю их переходить в оборону и не даю спуска, это мое правило. Происшествие надо предать широчайшей огласке. Пусть как можно большее число людей выразит шерифу свое недовольство по поводу того, что город приобретает дурную репутацию и так далее. Я считаю, что вы должны позвонить в газету… или лучше позвонить домой тому лысому репортеру Парсонсу. Я его опять видел сегодня и могу поклясться, что он ненавидит своего хозяина, а следовательно, на этой здоровой почве должна возрасти его симпатия к нам.
Пол вежливо засмеялся. Грубые пропагандистские приемы Фрэнка ему претили. Через несколько минут он даже пожалел, что не ответил Фрэнку насмешливо: «Будет сделано, хозяин!», но они в это время уже обсуждали, что каждый успел провернуть за утро.
Фрэнк опоздал в «Лариат» со своим призывом к патриотам города Реаты помочь правосудию разобраться в этих трагических событиях, которые уже стоили жизни троим и которые могут привести на электрический стул десятки невинных жертв.
— Итак, в сегодняшней вечерней газете наше заявление не появится, зато завтра, на фоне истории с этим Фарли, оно прозвучит значительно сильнее.
Фрэнк согласился с Полом, что важность показаний, которые могли дать женщины, находившиеся на крыше, сильно преувеличена — равно как и роль мистического туриста с кинокамерой. Миссис Крам тоже утверждает, что она ничего особенного не видела, только множество людей в переулке, но знакомых лиц она не заметила. По мнению Фрэнка, Хесус Ландавасо более опасен, он раб до мозга костей и ответит: «Да, сеньор» — на любой вопрос прокурора и назовет любое имя, которое ему подскажут. На перекрестном допросе он будет являть собой жалкое зрелище.
И Фрэнк, и Пол сознавали, как ничтожно мало они сегодня сделали: чтобы чувствовать себя уверенно хотя бы на предварительном слушании, им предстоит своротить гору. И чем глубже они вникают в дело, тем более грандиозные масштабы оно приобретает, внушая им все больший страх: «Кажется, ты нащупал ногой что-то твердое, делаешь шаг — и снова проваливаешься в трясину» — так сформулировал это Фрэнк. К примеру, Альбенисио Мирабаль, которого кое-кто из рабочих считал главным свидетелем (хотя и неясно почему), вдруг оказался вне досягаемости. Этим утром иммиграционные власти вывезли Мирабаля, очевидно, в какой-то пункт, где содержались подлежащие высылке. Теперь будет очень трудно вернуть его оттуда, чтобы расспросить, тем более что Лео Сивиренс выражал сомнение в целесообразности его вызова в суд повесткой как свидетеля.
Видимо, рабочие полностью доверяют этому Сивиренсу. Он столько сделал для них в прошлом, и теперь многие просили его взять их защиту — если двое других адвокатов не будут возражать.
Пол склонен был принять его услуги, даже еще не познакомившись с ним — «Нам дорога любая помощь, Фрэнк, да и вряд ли мы найдем еще кого-то, кто так хорошо знал бы Реату. Большинство юристов совершенно не годится для такой работы. Я, например… хотя я и очень мудр. Как Сократ: знаю, что я ничего не знаю. Но возьмите хотя бы мою секретаршу, миссис Вулф. Она очень толковый и четкий работник, и на нее вполне можно положиться, но только дома, в моей конторе. Едва мы выехали за пределы Идальго, как я уже понял, что совершил ошибку — ее не следовало брать сюда. Она убеждена, что участие в этом деле погубит ее репутацию, а ее муж лишится работы в автодорожном управлении. Кажется, сюда переехали их друзья — приятеля ее мужа перевели в реатинское отделение, — и миссис Вулф боится, как бы эта ее приятельница — как видно, ужасная сплетница — не встретила ее возле отеля и не разузнала, зачем она здесь. Глупые страхи, но, что поделаешь, объяснять ей что-либо бесполезно. А Сивиренс, по-моему, не просто готов помочь нам — он жаждет кинуться в драку. Так что не стоит нам привередничать, тем более что большинство наших подзащитных сами его хотят».
Однако личное знакомство с Лео Сивиренсом несколько поколебало уверенность Пола. Он живо напомнил ему младшего брата Сибил, Спенсера, которого Пол до бесконечности уговаривал лечиться то от алкоголизма, то от наркомании, спасал от сомнительных увлечений, вызволял из сомнительных историй. На его глазах умный, талантливый человек опускался все ниже и ниже и в тридцать пять лет умер — якобы от болезни сердца. Неужели теперь ему придется работать с двойником Спенсера?
В доме Ковачей их встретили очень сердечно. Хэмилтон Тэрнер стал представлять всех по имени.
— Ну а если не запомните, как кого зовут, говорите просто «товарищ». Никто не обидится.
Собравшиеся вежливо пожимали Полу руку и тут же устремлялись к Фрэнку, возле которого образовалась целая толпа. А Пол остался один — и в прямом, и в переносном смысле «вне игры». Однако он был рад возможности осмотреться и подумать.
Сплоченность этих людей произвела на него большое впечатление, как и позавчера, когда он беседовал в тюрьме с арестованными: у всех у них была общая цель.
Фрэнк рассказал им о нападении на Пола в переулке, и они сразу догадались, кто был пьяный громила, и начали строить планы, как лучше «использовать» этот инцидент. Оказалось, что Фарли — имя этого молодчика, а не фамилия. Фарли О’Брайен пользовался в Реате печальной известностью — он собирал с шахтеров арендную плату для Джейка Махони и обделывал всякие грязные делишки Бэтта Боллинга.
Из тех, кто собрался в доме Ковачей, Пола больше всего интересовал Хэмилтон Тэрнер — первый, так сказать, живой коммунист, которого он видел своими глазами. Он, пожалуй, ожидал, что Тэрпер похож на Фарли О’Брайена — эдакий мрачный, злобный тип, на всех рявкает, будто подзатыльники раздает, а его товарищи в ответ поспешно салютуют сжатыми кулаками и со всех ног бросаются выполнять его указания. Такая картина всегда появлялась перед его мысленным взором, когда он слышал слова «коммунистическая дисциплина». Что ж, может быть, где-нибудь так и есть, но здесь, в Реате, «красная дисциплина» оказалась не более чем солидарностью чувств: общей ненавистью к деспотичной власти и симпатией к ее жертвам, к которым они теперь причислили и его, Пола. Зато другая сторона с ее отрядами вооруженных полицейских и заграждениями из пожарных шлангов сразу наводит на мысль о военной диктатуре. Тревожный вывод, и все-таки… все-таки, наверное, это неизбежно. Наверное, для просвещенного меньшинства нет другого пути удержать с трудом завоеванные рубежи прогресса, пока отставшее большинство не нагонит его. Стремясь удержаться у власти, они борются против любой реформы, которая может ослабить их влияние, но, укрепляя свою власть, они увековечивают жесточайшую несправедливость и лишения, которые в свою очередь вызывают социальные катаклизмы.
К счастью, этой войне между имущими и неимущими не позволяют дойти до ее логического завершения. Пол благодарил бога за то, что он один из тех, кто волею судьбы оказался среди множества простых людей, отстаивающих идею организованного прогресса: ограничение власти, но не ненависть к ней, помощь и внимание к неимущим, и не отождествление себя с ними, как у Хогарта, позицию которого Пол мог бы определить так: «Мое место рядом с этими людьми, правы они или нет». По мнению Пола, эта слепая приверженность Фрэнка отдавала шовинизмом и была так же безнравственна, как лозунг: «Это моя страна, права она или нет».
Они с Фрэнком обсудили (по настоянию Фрэнка) свои политические разногласия в первую же встречу, в понедельник, перед визитом к судье Беку. Фрэнк представился как «гуманист, марксист и демократ — просто демократ, а не член демократической партии», а Пол как «республиканец — не просто республиканец, но еще и член республиканской партии, — линкольн-джефферсоновского толка». Пол только потом понял, как забавен был весь тот разговор — стремясь точнее определить точку своих расхождений, они выбрали вопрос более чем семидесятилетней давности: отношение Линкольна к рабству и его отмене. Пол защищал решения Эба как единственно верные в той обстановке, колебания, нерешительность тут ни при чем, настаивал он, Линкольн крепко оседлал подвижную, беспрестанно изменяющуюся реальность, которая сбрасывала куда более искусных ездоков. Фрэнк, напротив, причислял себя к одержимым приверженцам аболиционизма, опередившим свое время мечтателям, с которыми Линкольн пришел к согласию (как придут в конце концов и члены республиканской партии). Пол рассмеялся.
— Я готов согласиться хоть сейчас, мистер Хогарт, если вы объясните мне, как на практике материализовать ваши мечты об идеальном устройстве общества. Другими словами, главное различие между нами — не в конечных целях, а в средствах их достижения. Однако я смею надеяться, что в жестокой реальности судебного заседания вы не позволите себе руководствоваться призрачными видениями.
В плане теории к согласию они так и не пришли. Тем не менее выработали, как определил это Фрэнк, «платформу единого фронта», Пол выразился проще — «достигли компромисса», а уточненная совместными усилиями формулировка гласила: «компромисса в тактике, но не в принципах».
Пол будет считаться авторитетом во всем, что касается законов, суда и судопроизводства, а вот вне стен суда и в особенности на предсудебной стадии — в организации общественного мнения, в определении генеральной линии действий, в связях с прессой — значительный опыт Фрэнка обеспечивал решающий голос ему, «хотя, разумеется, мы будем консультироваться на каждом этапе».
— Разумеется!
Однако это «разумеется» наверняка трудно будет проводить в жизнь, и особенно в вопросах гласности и пропаганды. Так, к примеру, минуту назад Фрэнк объявил собравшимся, что Фарли О’Брайен «приставил пистолет к животу мистера Шермерхорна» — ничего подобного О’Брайен не делал. Ну да, фраза прозвучала очень живо и подчеркнула явное несоблюдение законности в Реате. К тому же, если сравнивать с теми искажениями фактов, к которым, освещая события, прибегала другая сторона, Фрэнк был сама достоверность. И все же…
В общем-то, совершенно очевидно, что в этом деле, на всех его стадиях, будет трудно соблюсти джентльменский кодекс. Некоторые джентльмены уже отреагировали на их совместную работу с отнюдь не джентльменской резкостью. Самый свежий пример — его сегодняшний разговор с реатинским адвокатом Херли Робертсоном.
Пол знал, что Робертсон — один из тех юристов, кто на прошлой неделе отверг просьбу Фрэнка о помощи. Тем не менее в данном случае можно было найти смягчающие обстоятельства: Херли был твердолобый консерватор старой школы. С тех пор как несколько лет назад Херли выдвинул Пола на пост председателя адвокатской коллегии штата, они стали довольно близкими друзьями. Пол отклонил тогда высокую честь по причине слабого здоровья Сибил (председателю приходится постоянно разъезжать по штату), но не было случая, чтобы, приехав в столицу, Херли обедал не у них. Однако сегодня, когда Пол позвонил ему установить, который из двух Элвудов, значащихся в адресной книге, наниматель Моби Дугласа, ответы Херли звучали очень сдержанно, он опустил обычные любезности и на сей раз не говорил, как повезло подзащитным, что он их защищает. Вместо этого он позволил себе весьма тяжеловесную шутку — дескать, смотри не наберись насекомых от своих теперешних клиентов. А когда избавишься от всей этой нечисти, обязательно приходи. Рад буду повидать тебя, старина.
Все ясно: когда избавишься от этого «красного» дела…
Пол, однако, решил сделать вид, что не понял намека. «К сожалению, мы страшно заняты, — сказал он, — завтра надо возвращаться, очевидно, зайду уже в следующий приезд. А знаешь, Хогарт обаятельнейший человек, — продолжал он, — и, кстати, у вас общее хобби — борьба с эрозией почвы. Так что не верь всему, что читаешь в газетах. Между прочим, жена у него француженка — надеюсь, ты все понял?»
Про жену он упомянул намеренно, чтобы опровергнуть басню, будто Миньон — русская. Но смягчить Херли было невозможно, и Полу послышался голос Сибил: «Я тебе говорила…»
Сибил! Он так и не позвонил ей. Как он мог забыть?
Забыл Сибил! А ведь это даже забавно. Он никогда не забывал о ней, ни на миг, ни днем, ни ночью, это была у него дурная привычка. И сейчас, в общем-то, тоже не забыл. Просто так уж сплелась цепь событий и обстоятельств (вот вам и звучный набор слов, который он обычно приберегает для присяжных). Однако обстоятельства, уважаемые господа присяжные, не могут служить доказательством вины. Равно как и оправдать презумпцию виновности — о нет, господа. И я прошу вас представить себе: обвиняемый сознательно пошел на риск, что его действия могут быть неправильно истолкованы, ибо его побуждали более высокие мотивы. Именно это мы и собираемся доказать вам, господа, доказать со всей убедительностью…
Фрэнк рассказывал анекдот, связанный с забастовкой на карьерах в Вермонте, и Пол, извинившись, прервал его: ему необходимо вернуться в отель и позвонить в Идальго. Тут же несколько голосов хором сообщили ему, что ради этого вовсе не обязательно ехать в город. В лавке Джо Старова есть автомат, а в кассе у Джо полно разменной монеты. Между прочим, сам Джо как раз собирается к себе в лавку — Фрэнк только что выдал несколько долларов на сандвичи, чтобы собравшиеся подкрепились. Так что, если мистер Шермерхорн будет так добр и подвезет Джо к его лавке на машине…
Перед домом, покусывая соломинку, расхаживал сержант Эллсберг. Он вызвался сопровождать их — то ли это он так истово исполняет долг, то ли просто студеный весенний ветер забрался за меховой воротник полицейской кожанки? Пол хотел было взять его с собой, поскольку в доме Ковачей Фрэнк был под надежной защитой рабочих, однако Джо отказался наотрез — он скорее сдохнет, чем призовет на помощь фараона.
Тем не менее, решил Пол, когда они вернутся, он предложит Эллсбергу посидеть в машине, погреться. И проследит, чтобы его тоже покормили. Поддерживать дружеские отношения со своей охраной никогда не лишнее.
Маленькая лавчонка с керосиновой лампой напомнила Полу детство, лето, которое он проводил в штате Мэн, когда был мальчишкой. Он даже подумал, что аппарат у Джо должен быть старинный, без диска, и, когда он снимет трубку, голос телефонистки ответит ему: «Центральная слушает».
Монет в кассе у Джо оказалось совсем не так много, и Пол перевел оплату на свой домашний номер. В ожидании, когда его соединят с Идальго, Пол позвонил Элмеру Парсонсу и сообщил о происшествии в переулке, не назвав, однако, имени Фарли О’Брайена.
— Без имени эта история не прозвучит, мистер Шермерхорн, — с сожалением заметил Парсонс.
— Почему же? Разве нельзя написать, например, так: «неопознанный помощник шерифа»?
— Откуда вам известно, что он помощник? У него был жетон? Какой номер?
— Жетон был под лацканом. Но вот револьвер-то был в руках. И кобура была тоже, и патронташ.
— Почему вы не хотите назвать его имя?
— Понимаете… я обещал молодому человеку, который с ним был, что если он немедленно отведет его домой…
— …то вы никому не расскажете. Зачем же рассказываете мне?
— Понимаете, мы обсудили и…
— С кем обсудили?
Пола начали раздражать вопросы Парсонса.
— Важен не именно этот человек, мистер Парсонс, а то, что такое вообще могло произойти, что у вас тут это позволяется. Я хочу, чтобы по этому поводу было что-то сделано, чтобы пьяным не давали в руки заряженное оружие и не разрешали разгуливать по улицам и приставать к мирным гражданам. Я не склонен предъявлять обвинение кому-то одному. На самом деле назвать кого-то одного — значит отвлечь внимание от главного: ответственности властей.
— Могу я вас процитировать, мистер Шермерхорн?
— Безусловно, если только вы будете цитировать точно.
— Я прочту вам. И все же об имени: я могу взять его из документа. Вы ведь подали жалобу?
— Нет, не подал.
— Другими словами, я ничем не могу подтвердить это происшествие. Хорошенькая история! И ни одного свидетеля?
— Ни единого, только парень, который был с ним, а имени его я не знаю.
Парсонс тихонько присвистнул.
— Хотите знать, что скажет на это босс? Что он скажет о посторонних личностях, которые являются сюда и клевещут на наш прекрасный город и обвиняют наших граждан в преступлениях, от которых никто не пострадал и которых никто не видел? Вы думаете, вам принесет пользу, если…
— Этот молодчик откликался на имя Фарли, — прервал его Пол, отирая со лба испарину. — И, судя по моему описанию, все сошлись на том, что это Фарли О’Брайен. Я сожалею, что вы считаете необходимым назвать его имя, но я вас понимаю. И наверное, мне следует подать официальную жалобу…
Их прервала телефонистка: сейчас она соединит его с Идальго. Пол сказал Парсонсу, что через несколько минут позвонит ему снова.
Сибил совсем потеряла голову. Не дождавшись звонка от Пола сразу же по прибытии, она попыталась — и тщетно! — дозвониться ему сама, послала телеграмму, чтобы он немедленно позвонил ей, но все напрасно. Тем временем миссис Вулф переговорила со своим мужем и рассказала ему о пожарных шлангах на улицах, об ожидающихся беспорядках и о том, что она трясется от страха, сидя одна в отеле (она была в таком испуге, что никак не могла прочитать стенограмму, записанную за мистером Хогартом — он к тому же так быстро говорит). Мистер Вулф немедленно позвонил Сибил и сообщил ей, что мистер Хогарт и мистер Шермерхорн, едва прибыв в Реату, немедленно куда-то уехали, потом мистер Хогарт вернулся один и продиктовал текст, а от мистера Шермерхорна — ни слуху ни духу. В результате температура у Сибил подскочила до 38°, а пульс — до 104 (хотя она лежит в постели!), за обедом она не могла съесть ни кусочка и, конечно же, не сомкнет глаз всю ночь.
Пол охал и ахал, восклицал: «Черт побери!», «Ну и ну!» и «Бедняжка ты моя!», пока она наконец не иссякла, и тогда он откашлялся и сказал ей, что она молодец, он ею гордится, что беспокоиться не о чем, а телеграмму ее он еще не получил — он до сих пор не был в отеле, потому что дел слишком много, но все в полном порядке и им ничего не грозит, просто Фрэнк работает как зверь и сегодня они будут заняты до поздней ночи, пусть она не тревожится, она, вероятно, уже знает, что по распоряжению мэра их сопровождает сержант полиции, так что случиться с ними ничего не может, а ей следует спокойно пообедать, пораньше лечь в постель и крепко спать до утра, а проснувшись, начать думать о вечере, потому что вечером он уже будет дома.
Краем глаза он видел Джо Старова — тот складывал продукты в два больших бумажных пакета. На лице у Джо было написано нескрываемое отвращение, словно он ненароком подслушал, как Пол улещает врага. И вместо того чтобы закончить ласковыми словами, Пол сказал Сибил, что ее следует хорошенько отругать за то, что она довела себя до такого состояния, он не делает этого только потому, что звонит из лавки и не хочет бранить ее при посторонних. Потрясенная тем, что посторонние слышали ее жалобы и, может быть, смеялись, Сибил положила трубку, даже не поцеловав мембрану.
Парсонс ждал продолжения разговора и ответил Полу с первого звонка. За это время он успел поговорить с шерифом, сообщил он. Бэтт Боллинг уже получил кое-какие сведения об этой истории из других источников и распорядился проверить их. Если факты подтвердятся, Бэтт пообещал, что виновникам не сносить головы. У Бэрнса «железный закон»: пить во время исполнения служебных обязанностей он запрещает. До окончания расследования О’Брайен отстранен от работы.
Подтверждения Бэрнса для Парсонса вполне достаточно. Он успеет передать статью в компостельское отделение Ассошиэйтед Пресс, и она появится в утренней газете.
И Сибил подадут ее на подносе вместе с завтраком…
— Послушайте, старина, — сказал Пол, помолчав, — не можете ли вы оказать мне услугу? Когда будете все это описывать, пожалуйста, подчеркните, что я цел и невредим… и что вообще мне никакая опасность не угрожает. А то моя жена просто с ума сойдет со страху. Она у меня не совсем здорова, и ей нельзя волноваться.
На другом конце провода наступила тишина. Слышно было, как Парсонс уныло вздохнул. Наконец он произнес:
— Вот что, мистер Шермерхорн. Вы хотите дать этой истории огласку, не так ли, в противном случае не стали бы звонить репортеру. Если я вас правильно понял, суть в том, что пьяный, расхаживающий по улицам с заряженным револьвером, представляет опасность для общества. Включая и вас, мистер Шермерхорн. Вас в первую очередь. Верно?
Пол поморщился. Нет, уловки и трюки газетчиков — не его стихия. Совсем он запутался.
— Почему же меня в первую очередь? — возразил он, чувствуя, что почва ускользает у него из-под ног.
— Да, именно вас! Вам он угрожал, а не мне. Вам, и никому другому.
— Понимаю. Это, конечно, верно…
— Ну и давайте уличим виновных. Или вы бьете отбой?
— Упаси боже, вовсе нет, — не слишком уверенно возразил Пол. — У меня и в мыслях не было…
— Тогда почему бы вам самому не позвонить жене и не объяснить ей?
— Да, конечно. Безусловно…
— Или пусть все идет своим чередом. Может, жене это будет даже на пользу, и так бывает. Во всяком случае, если что, звоните мне в любое время.
Джо Старов, все с тем же настороженно-брезгливым выражением на лице, ждал, держа в руках большие пакеты с едой. Пол повесил трубку. О том, чтобы еще раз звонить Сибил, не могло быть и речи.
В какое-то мгновение Пол подумал, не бросить ли ему все это дело, пока он окончательно в него не втянулся. По характеру, по натуре, по своему социальному положению он был чужд этому миру… миру борьбы, убийств, неожиданных смертей.
Но едва эта мысль сформировалась в его мозгу, как он возмущенно отбросил ее. Не далее, как в понедельник, обдумывая, браться ли ему за это дело, он твердо решил перестать нянчиться с Сибил. И не только ради себя, но и ради нее самой — это главное. Ему необходимо начать более деятельную жизнь, а ей обрести хоть подобие уверенности в себе, которую излучает такая женщина, как… Барбара. Что из этого выйдет, он не знал. Пусть это будет пробой. Быть может — кто знает, — и в Сибил забьет источник силы и мужества…
Пол повернулся к Джо.
— Чего мы ждем? — спросил он.
Джо загородил ладонью край стекла и задул лампу.
Глава 7Соглядатай
Вышагивая взад и вперед перед домишком Ковачей, Оливер Эллсберг вдруг подумал, что его задание напоминает старую детскую игру «не отставай от ведущего». Если типу, которого ты охраняешь, взбредет в голову спуститься в бочке по Ниагарскому водопаду, то хочешь не хочешь, а лезь за ним. Он не спит, так и ты круглые сутки глаз не смыкай. А прошлой ночью Оливеру не удалось выспаться — до утра хлопотал с Джен около девочки. Доктор, лежебока чертов — ноги бы у него, что ли, отвалились подняться и прийти к ребенку, — объяснил по телефону, что это круп, но Олли не очень поверил. Джен когда-то болела туберкулезом, и он жил в постоянном страхе, как бы не проглядеть болезнь у девочки. Вообще-то, коли в роду чахоточные, лучше детей вовсе не заводить; Олли с самого начала так и решил, но Джен, хитрюге этакой, приспичило доказать, что она может родить не хуже всякой здоровой, и в одну прекрасную ночь она так заморочила ему голову, что не успел он, как говорится, глазом моргнуть, а на свет уже появилась Джен-младшая (только не Дженевив, как мать, а Дженифер, потому что Джен-старшая терпеть не могла свое имя). Но главное, Дженни оказалась такой милашкой, что он с легким сердцем простил жене надувательство.
Простить-то простил, а все же страх перед чахоткой не давал покоя; порой он даже подумывал, что все-таки не стоило заводить дочку. Впрочем, взять хоть того же мистера Шермерхона: болела же туберкулезом его жена, а сын у них уже взрослый, и с легкими все в порядке.
Этот Шермерхорн — парень что надо, настоящий джентльмен; пока они сюда ехали, он то и дело угощал Олли сигаретой или кока-колой и при этом нисколечко не важничал, а за ленчем они болтали о своих старушенциях, как все люди, хотя и не совсем так — ведь мистер Шермерхорн ни разу не сказал «старушенции», а все только «миссис Эллсберг» да «миссис Шермерхорн». Человек университет кончил и не стыдится это показывать: разговаривает культурно, безо всяких там «будь спок» да «наше вам», не чертыхается и к тому же нос в чужие дела не сует, не то что Хогарт, который сначала все допытывался у Оливера, сколько тот получает у себя в участке, а потом так зацокал языком — дескать, хоть тут же заваривай забастовку.
С мистером Шермерхорном как-то забываешь, что не обучался вроде него в университетах, и сам чувствуешь себя джентльменом. Провел с ним всего день, а уже хочется верить, что и ты когда-нибудь выбьешься в люди, заведешь и шикарный «бьюик», и большой дом на вершине холма, откуда весь город видать. Вот только диву даешься, с чего бы такому человеку впутываться в это паршивое дело — с убийством шерифа, бунтами и заговорами. Поговаривали, правда, будто он ввязался по доброте душевной; красные, мол, заговорили ему зубы, что раз у них ни гроша за душой, так и не видать им справедливости… да какого черта! Тоже, нищие нашлись… Крыша-то у каждого над головой есть… Конечно, такая вот хибарка, вся в щелях, что даже свет сквозь стены просвечивает, — это не бог весть какое шикарное жилье, а все же получше тех развалюх, каких Оливер насмотрелся в трущобах да в поселках безработных. Сопли пораспускали, а им тут, видите ли, и продукты задаром раздают, и общественные работы для них завели, улицы там подметать, или парки, или еще что; да сравнить с тем, как его старик в двадцатом году маялся, так эти просто с жиру бесятся. Отец, тот часто рассказывал, как вернулся с войны домой, и ни тебе работы, ни пособия, и всем на тебя плевать. С тем времечком сравнить, так у этих не житуха, а чистый праздник, да что там, почти у каждого своя машина есть, правда, все больше старые колымаги — на ходу разваливаются, а все ж ездить можно. Взять хоть ту слепую мексиканку, которую он в пятницу вечером еле вытащил из разлившегося ручья, — уж на что кажется бедной, а ведь и у нее собственная машина. Да если она и впрямь помирает с голоду, так чего бы ей, спрашивается, не продать свой автомобиль?
Эллсберг услышал, как в хижине громко рассмеялись. Интересно, с чего это они так развеселились, когда не сегодня-завтра всю их шайку будут судить за убийство. Что-то они затевают, эти красные. Вот бы узнать! Ребят из участка частенько посылали на митинги, чтобы, значит, разнюхать, что к чему, да вот Оливеру ни разу как-то не довелось. А интересно бы. Да, сколько вот прожил, и не то что про коммунизм, слова-то такого не слыхивал (в первый раз Олли решил, что оно означает коммунальные работы). И вдруг все только его и долдонят, и в газетах оно чуть не через строчку; в их захудалом штате, и там вдруг завелись коммунисты; даже в этой богом забытой Реате все их смерть как боятся — только и разговоров что про бомбы да заговоры. Но надо же быть такому невезенью, вечно самое интересное происходит где-то в другом месте, а ты только читаешь об этом в газете или по радио слышишь, а чтобы самому там быть, так не выходит. Его, конечно, тоже посылали патрулировать «опасные районы», но всякий раз дело выеденного яйца не стоило, ни тебе бунта, ни бомб, а всех беспорядков только и есть что пьяная заварушка в баре, или помощник шерифа излупит бродягу, или в трущобах полицейский кого-то пристрелит при облаве, а то попросту рабочие беспорядки, как вот здесь, в Реате; но на рабочих все валить нельзя: у себя дома, в Канзасе, видывал он эти забастовки — и без единого мексикашки, без единого иностранца, коммунистов на сто миль в округе и духу не было, а разве там не избивали людей, а бывало, что и убьют.
Еще когда Олли ходил на молитвенные собрания, священник Барксли говаривал, что ежели кто взялся за меч, так от меча ему и крышка, и что это не только про меч сказано. Уж коли человек таскает на боку пистолет, так в один прекрасный день пустит его в ход, и глядишь — дошло до смертоубийства; и тогда, добавлял священник, не знать бедной душе покоя — пусть даже хоть сто раз назовут это убийство «оправданным», или «необходимой обороной», или там «при исполнении служебных обязанностей», а только прощение у господа вымолить будет трудненько.
Когда Оливер был еще совсем пацаном, из всех своих дружков он, верно, единственный не мечтал стать полицейским, носить портупею, размахивать дубинкой да покрикивать на простых людишек; хотелось лишь получить работу и жениться на Джен, чтобы спать с ней и не чувствовать себя грешником. Но тут как раз кризис, и на работу устроиться оказалось не так-то просто: кому нужен работник без опыта, а откуда же взяться опыту, коли человек не работает. Словом, времечко было такое, что ни от какой работы носа воротить не будешь, и что бы ты ни думал про полицию, но когда папашин дружок говорит, что со следующего месяца будут набирать и что, мол, твой рост и возраст как раз подходят, а платят хоть не бог весть как, все же семью прокормить можно, так тут уж не до того, чтобы кочевряжиться да вопросы задавать, кроме одного — куда бежать да к кому обращаться.
Воистину человек предполагает, а бог располагает; не успел опомниться, как ты уже полицейский и водишься с такими матерщинниками и срамниками, каких свет не видывал, даром что сам ни разу в жизни рук не поганил ни картами, ни костями, да и на танцульку-то в первый раз попал, когда на Джен женился. А нынче — нет-нет, да и слетит с твоего языка грязное словечко, на людей волком смотришь, боишься к ним спиной повернуться, как бы тебе кто нож не всадил, если первый не пугнешь. И мысли твои уже совсем как газетные заголовки, на каждом шагу всякая уголовщина мерещится, и сам уже веришь, что все люди — жулики, а что не все воруют или убивают, так это оттого, что закона боятся, полиции боятся, тебя боятся… Ну а женщины — так те сплошь шлюхи… Да что там, понаслушаешься всяких историй в участке, и самому кажется, что против мундира ни одной бабе не устоять — стоит лишь моргнуть, как она тут же юбку задерет, будь хоть порядочная, богобоязненная жена, хоть старуха. Нет, все они, говорят, одним миром мазаны, что в шестнадцать лет, что в шестьдесят.
Разумеется, многое тут — чистые выдумки, ну, может, где и есть капелька правды, так вокруг нее столько вранья нагорожено… Вот ведь его самого бог внешностью не обидел, рост шесть футов два дюйма, волосы вьются, плечи что надо — послушать Джен, так писаный красавец, и форма на нем точно такая же — пистолет, сапоги и портупея, а только почему-то ни одна перед ним юбок не задирала, а вспомнить, как он сам начинал цепляться или рукам волю давать, так ведь ничем, кроме скандала, не кончалось, а один раз и по роже схлопотал от одной пьяной дамочки — а всего-то и шлепнул ее по заду, когда спать отправлял домой…
Может, только разок и могло выгореть с той шикарной блондинкой из айс-ревю. Она гнала свой «мерседес» миль девяносто в час, а он шпарил за ней и никак не мог догнать, пока не выстрелил пару раз по задним шинам. Тут уж она затормозила и оказалась такой штучкой, ну совсем Кэрол Ломбард в шикарном фильме. Выдала ему, значит, соблазнительную, чуть застенчивую улыбку, мол, попалась — так сдаюсь, а на язык острая, сразу же прямо и спросила, чем ей расплачиваться — только ли презренной монетой или еще своим прекрасным белым телом? А сама обращается с ним, точно с деревенским увальнем, называет «красавчиком», и ноги, говорит, у него длинные и прямые, как стебли у лилий. Словом, до того вогнала в краску, что он и не знал, куда деваться; так и отпустил, пригрозив, что если еще хоть раз попадется, то уж он ей тогда задаст, на что она ответила: «Смотри, потом не отпирайся» — да как газанет. Пока он влез на мотоцикл, ее и след простыл. Ну, он и плюнул на это дело, пусть кто другой тарахтит за ней по таким дорогам, где камешки из-под колес в рожу летят, словно пули…
В первую минуту он тогда было пожалел, что свалял дурака, а потом даже обрадовался. Никогда бы не простил себе, если бы изменил Джен на большой дороге с беспутной девкой, будь она хоть сто раз шикарной блондинкой и примой из айс-ревю.
Само собой, ребятам в участке он все изложил, как надо, — пора уже было становиться среди них своим, они ведь только и делали, что травили про всяких дамочек, которые втюривались в них до потери сознания; ну и, конечно, он малость приукрасил, сделал из нее кинозвезду и намекал на разные подробности в кустах за обочиной, до которых, мол, никому нет дела, да столько раз потом повторял эту историю, что сам в нее поверил. И все же это было самое интересное приключение за его службу, а прочие свои дежурства он с радостью променял бы на одну воскресную рыбалку на речке с ледяной водой где-нибудь повыше в горах, и чтобы Джен готовила на берегу завтрак, а Дженни барахталась в пеленках на мягком мху… Да, чем дальше, тем труднее ему строить из себя твердолобого полицейского, запугивать людей или следить, чтобы не затеяли чего противозаконного…
Тут он вспомнил, что не мешало бы подслушать, о чем сговариваются в хижине эти красные — если затевают какой заговор, то, чего доброго, он еще сумеет заработать прибавку, а то и побыстрее продвинется по службе…
Все звуки в шахтерском поселке почти затихли, заря погасла, и звездное небо стало похожим на большой, переливающийся миллионами огней город, когда смотришь на него из окна самолета. С высоты спускались струйки холода и смешивались с теплым воздухом, еще цеплявшимся за стены да крыши домов и за пыльную дорогу, по которой он расхаживал взад и вперед. Свет сквозь щели лачуги Ковачей сделался ярче, и Эллсберг решил подойти поближе и заглянуть.
Надо только придумать, что сказать, если вдруг кто пройдет мимо или неожиданно вернется из лавки мистер Шермерхорн — не хочется, чтобы такой джентльмен думал, будто он, Эллсберг, за ним шпионит. Можно сказать, к примеру, что он укрылся за домом от холодного ночного ветра. Или зашел сюда закурить. На такой работе курить можно, это не возбраняется.
Потешно все-таки, что еще вчера ему приходилось выслеживать и бросать красных в каталажку, а сегодня его послали их охранять. Грязная штука эта политика, и ничего в ней не разберешь, порой даже не поймешь, кто на какой стороне, вот как сейчас, когда на той стороне, где закон, — всякие скользкие типы вроде сенатора Махони, а на другой — такие уважаемые люди, как мистер Шермерхорн. Хогарт, тот уж точно красный; говорят, будто он в Лос-Анджелесе устроил целую заварушку, взбаламутил безработных и защищал разных смутьянов, собравшихся перестрелять полицейских и устроить анархию. Нет уж, за красными нужен глаз да глаз, как бы они там ни рядились под порядочных; даже за такого джентльмена, как мистер Шермерхорн, и то нельзя поручиться, так что не грех и подслушать, чего они затевают. Чем черт не шутит?
Эллсберг зубами вытащил из пачки сигарету и, держа наготове зажигалку, чтобы в случае чего сразу же ею щелкнуть, придвинулся к щели, которая была как раз на уровне глаз.
Голоса из лачуги доносились так отчетливо, что вначале он даже решил не подходить к стене вплотную — боялся, что услышат; поэтому на переднем плане он видел только смутные силуэты, мелькавшие вдоль узкой освещенной полоски. Но в глубине Олли разглядел седого старика, сидевшего на стуле рядом с двумя женщинами. Одна из них — в ней он узнал слепую мексиканку, которую вытащил из ручья, — молчала. У другой — по виду явной учительницы — рот не закрывался, а глаза так и бегали со старика на какого-то типа, который маячил у ближней стены, то и дело закрывая спиной щель.
Чтобы лучше видеть, Эллсберг подался влево и тут уж разобрался, что к чему. Спина у самой стены принадлежала Хогарту, который расспрашивал старика по имени Галиндо о том, что произошло в переулке. Ого, сейчас он кое-что услышит! Может, красные сговариваются, как лучше наврать в суде?
Галиндо в это время начал говорить, что о самом бунте ничего не знает, потому что в переулке его не было, он был только у входа в здание суда, где стоял и наблюдал за толпой начальник полиции.
— Все это происходило еще до выстрелов, не так ли? — спросил Хогарт. — А начальник полиции вас не узнал? Он вам прямо в лицо не смотрел?
Учительница перевела вопрос на испанский, но Галиндо отвечал то по-испански, то по-английски, а то сбивался на смесь.
— Si, senor, до выстрелов.
— Вы в то время видели арестованного Рамона Арсе?
— Нет, женщины в окне видел и говорил, что Рамона потащить сзади дома, чтобы бить.
— Нет, я не спрашиваю вас, что говорили женщины. Об этом после. Я хочу знать, видели ли вы его сами в тот момент?
— Я не видеть, но они говорил…
— Забудьте о них. Мне нужно знать, что видели и делали вы сами.
— Я ничего не делать, нет. Я ждать.
— Хорошо, значит, в то время вы не видели мистера Арсе, но слышали, как женщина сказала, будто полицейские уводят его через черный ход. Верно?
— Si, senor.
— Но сами вы видели, как его уводили?
— Нет, senor.
— Очень хорошо. Что же произошло потом?
— Потом я видеть, люди бежать кругом в переулок. Одни бежать отсюда вот так, а другие отсюда.
— И что же тогда сделали вы?
Тыльной стороной руки старик разгладил седые усы. Он весь взмок. Вид у него был такой, словно он изо всех сил старался припомнить. Наконец он уставился на колени и еле слышно ответил:
— Я ничего не делать, нет.
Эллсберг почти забыл, где и зачем находится. Оттого, что он подслушивал, эта сцена захватила и увлекла его гораздо сильнее, чем если бы он наблюдал ее в переполненном зале суда.
— Вы просто остались стоять на месте? — продолжал Хогарт.
— Si, senor.
— А что было потом?
— Рамон упираться вот так, — Галиндо откинул голову назад и выгнул спину, — а полицейские хотеть его стрелять.
— Постойте-ка, мистер Галиндо. Только что вы сказали нам, что остались перед зданием суда. А где же находился мистер Арсе, когда вы видели, как он упирается?
Лицо старика стало совсем мокрым от пота, и он вытер его красным носовым платком.
— Вы сами все это видели или вам рассказали позднее?
— Я не видеть, мне рассказать после, — ответил старик.
— Прекрасно, продолжайте.
— После я слышать выстрелы.
— Сколько выстрелов?
— Pues… много выстрелов. Десять выстрелов. Двадцать выстрелов. Бомбы, совсем как выстрелы. Quien sabe[134], сколько?
— Много выстрелов, прекрасно. Где же вы находились в тот момент, когда услыхали выстрелы? Все еще перед зданием суда?
— Si, senor.
— В переулок вы не ходили?
— No, senor.
— Очень хорошо. И что же вы сделали, услышав выстрелы?
— Я уходить оттуда бегом.
— Куда же вы убежали?
— Afuera… подальше.
— А почему?
— Pues, quien sabe? Страшно.
Слушатели захихикали, но Хогарт сразу же остановил их.
— Дело это серьезное, друзья. И пожалуйста, относитесь к нему серьезно. — Учительница переводила слова Хогарта фразу за фразой. — Свидетель искренне признал, что испугался, и это делает ему честь. Уверен, что и мне стало бы страшно, услышь я эти выстрелы.
Он снова повернулся к старику:
— А теперь, мистер Галиндо, видели ли вы тех, кто стрелял?
— No, senor.
— Вам неизвестно, кто убил шерифа?
— No, senor.
— И вас не было в переулке ни до того, как раздались выстрелы, ни во время стрельбы?
— No, senor, только после выстрелов.
— И вы нам сказали сейчас правду, всю правду и ничего, кроме правды?
— Si, senor, — почти шепотом произнес старик.
— Благодарю вас, мистер Галиндо. Выпейте стакан воды и покурите, вы это заслужили, а я тем временем объясню, чем мы займемся дальше. До сих пор я задавал вопросы, как защитник. Но те из вас, кому доводилось бывать в суде, знают, что, когда заканчивает ваш адвокат, начинается так называемый перекрестный допрос, когда вопросы задает представитель противной стороны — в нашем случае это может быть окружной прокурор или его помощник, скажем мистер Мэллон. Он постарается бросить тень на ваши показания. Попробует выставить вас перед присяжными лжецами, чтобы те не поверили ни единому вашему слову. А если ему удастся доказать, что вы намеренно солгали под присягой, то он может привлечь вас к ответственности за лжесвидетельство и засадить в тюрьму.
Галиндо сконфуженно ухмыльнулся, несколько слушателей прыснули со смеху.
— Есть люди, которые считают, будто перекрестный допрос назван перекрестным потому, что представитель другой стороны так грубо запугивает свидетеля, что тому от страха хочется перекреститься. Это неверно. Более того, вначале он может говорить с вами очень ласково, чтобы вы поверили в его дружеские чувства. Но стоит ему добиться от вас нужного признания, и он в одно мгновение сделается грубым, резким и постарается вас раздавить. К этому надо быть готовым.
Так вот что такое накачка свидетелей, подумал Оливер. Вначале их учат врать, а потом показывают, как не попасться.
Накачка — верное слово. Точь-в-точь, как накачивают футболистов перед матчем. Оливер вспомнил те дни, когда играл в регби за свой класс, и мысленно усмехнулся — здорово он тогда подслушал, как старшеклассники сговаривались об условных сигналах на поле. В результате его команда могла заранее разгадывать любую комбинацию противника и, получив большое преимущество, выиграла со счетом 27:0. Поначалу Олли ходил в героях. Но когда правда выплыла наружу, пришлось поплатиться. Старшеклассники подняли вой про мошенничество. От Олли отвернулись лучшие друзья. И он сразу же превратился в «гада, ворюгу, змею и предателя высоких спортивных идеалов».
Оливеру стало не по себе от этих воспоминаний. Похоже, что и теперь он ведет себя ничуть не лучше. Подслушать заговор красных и сообщить о нем окружному прокурору сперва казалось Оливеру правильным. А сейчас он как-то потерял уверенность. Эти красные пока что не сказали и не сделали ничего противозаконного, а в подслушивании, как ни верти, есть что-то унизительное. Надо бы ему убраться от этой щелки и заняться своим настоящим делом — уж коли на то пошло, его послали охранять этих типов, а не шпионить за ними.
Но уйти не было сил. Очень уж хотелось досмотреть, чем все кончится. Незажженная сигарета раскисла у него во рту. Он выплюнул ее и вытащил зубами свежую.
— Представьте теперь, будто я — это не я, а мистер Мэллон, — продолжал Хогарт. И он заговорил таким масляным тоном, что слушатели просто полегли с хохоту, даже Оливер вынужден был закрыть рот ладонью, чтобы не рассмеяться.
— Мистер Галиндо, позвольте мне поблагодарить вас за ваши искренние и откровенные показания, которые помогли нам установить истину. И раз уж вы так безгранично любезны, то, может быть, не откажетесь помочь нам еще немного. Согласны?
— Si, senor.
— Весьма вам признателен, сэр. А теперь, мистер Галиндо, отвечая на вопросы защитника, вы, если я не ошибаюсь, сказали, что решили присутствовать на слушании дела Рамона Арсе, потому что были с ним дружны, испытывали к нему благодарность и в глубине души были совершенно уверены в его невиновности. Это верно?
— Si, senor.
— Я прошу вас рассказать чуть подробнее и о вашей дружбе с мистером Арсе, и о том, за что вы испытывали к нему благодарность. Прошу вас, будьте так любезны.
Старик собрался с мыслями.
— Рамон Арсе — наша вождь. Он делать хороший забастовка, чтобы мы выиграть свой требования. Босс его бояться и подстроить, будто он виноват. Потому я идти на суд.
Для Галиндо это была очень длинная речь, и он снова вытер лицо.
— Благодарю вас, мистер Галиндо. Но мне хочется знать, не был ли мистер Арсе вашим личным другом и не оказывал ли он вам каких-нибудь услуг, за которые вы могли быть ему благодарны?
— Мы соседи, вот мой дом, вот его дом, потому мы друзья, а моя жена дружить его жена. В эта забастовка я раскладывать листовки почтовый ящик. Это против закон. Рамон сажать тюрьму, он про меня слова не сказать.
— Иными словами, у вас были все основания желать, чтобы Рамон Арсе не пострадал несправедливо. Он был вашим близким другом, привел вас всех к победе в борьбе за справедливую оплату, при которой ваши дети могут не голодать, даже сел из-за вас в тюрьму. Поэтому вы стремились отплатить ему, если можно, по совести. Именно это, мистер Галиндо, вы хотели сказать здесь — под присягой и перед лицом господа? Не так ли?
— Si, senor, — с гордостью отвечал Галиндо.
— Так. Насколько я припоминаю, вы показали, что незадолго до выстрелов слышали разговор женщин, будто полицейские тащат Рамона Арсе через черный ход в переулок, чтобы избить. Это верно?
— Si, senor.
— И люди побежали туда вокруг здания?
— Si, senor.
— Вы показали также, что не пошли вместе с толпой, а остались перед зданием суда. И если не ошибаюсь, вы еще утверждали, что ни до стрельбы, ни во время стрельбы вас в переулке не было. Говорили вы это, мистер Галиндо?
— Si, senor.
— Итак, хотя у вас были все основания полагать, что вашего друга, героического вождя, возглавившего забастовку и спасшего детей от голода, полицейские тащат в пустынный переулок, чтобы жестоко избить, может быть, даже убить, вы тем не менее не тронулись с места и продолжали стоять у входа в здание суда. Это так?
— Si, senor.
— А ведь туда бросились многие из тех, кто называл Рамона Арсе своим вождем, но не был с ним в дружеских отношениях, как вы. Они побежали спасать его, а вы, мистер Галиндо, остались. Это так?
Старик вновь опустил глаза. Тихим голосом он повторял все тот же ответ:
— Si, senor.
— Не соблаговолите ли вы, сэр, в таком случае объяснить присяжным, почему вы ничего, ровным счетом ничего не сделали, чтобы помочь мистеру Арсе? Другие пытались помочь, а вы — нет. Неужели вам было наплевать, что полицейские избивают, может быть, даже убивают вашего друга?
Галиндо не отвечал, не поднимал глаз, казалось, ему было трудно дышать. Он облизнул пересохшие губы.
— Уж не считали ли вы, что мистер Арсе заслужил, чтобы его избили? Может быть, вы знали, что он и в самом деле виновен?
— No, senor! — Глаза старика негодующе блеснули, но он тут же их потупил.
— Ведь вы были уверены в его невиновности, не так ли? Именно это вы и сказали нам здесь. Именно это побудило вас, по вашим словам, прийти в суд — вы хотели добиться для Арсе справедливости. Вы сказали здесь это? Да или нет?
— Si, senor.
— Вы хотели убедиться, что ему не угрожает опасность?
— Si!
— И все же именно в тот момент, когда у вас были все основания полагать, что она в самом деле ему угрожает, вы и пальцем не шевельнули?
Старик поднял голову; его морщинистое лицо было искажено гневом.
— Я сам не видеть это, нет.
— Тем не менее вы знали, что его избивают. Может быть, вам было наплевать?
Старик негодующе сжал губы. Казалось, они намертво склеились.
— Как же могло получиться, что вы пошли в суд с единственной целью хоть чем-нибудь помочь своему другу, и как раз тогда, когда он нуждался в вашей помощи, не тронулись с места?
— Quien sabe, я… я не знать, что делать.
— Вот как! Но ведь другие пытались что-то предпринять, не правда ли? Они бросились в переулок, они хотели убедиться, действительно ли мистеру Арсе угрожает опасность. Так это или не так? Говорили вы здесь об этом или нет?
— Si, senor. — Гнев старика быстро убывал. В его голосе послышались нотки безнадежной обреченности.
— Хотели они помочь мистеру Арсе?
— Si, senor.
— Так почему же вы не пошли с ними?
Эллсберг затаил дыхание. Старик весь напрягся. Он грыз пальцы, судорожно соображая. В голосе Хогарта появились резкие металлические нотки:
— Итак, четверо вооруженных громил, как вам сказали люди, избивают в пустом переулке вашего друга, человека, которого вы любите, которым восхищаетесь. Может быть, они даже хотят его убить. А вы и пальцем не шевельнули, не двинулись с места? Выходит, что вам наплевать, если убьют вашего лучшего друга? В чем тут дело, мистер Галиндо? Неужели вы в самом деле такой презренный трус?
— No, senor! — Голос свидетеля прозвучал так надрывно, что Олли показалось, старик вот-вот расплачется.
— Что значит это «нет»? — не унимался Хогарт. — Вы хотите сказать, что на самом-то деле помогли ему? Побежали в переулок его спасать? Вы это хотите сказать? Да или нет?
— Нет! — В голосе было больше страха, чем негодования.
— Мистер Галиндо, одно из двух: или вы лгали раньше, или лжете сейчас. Чему же нам верить?
— Я не лгать. Я идти с людьми кусочек. Чуть-чуть.
— Понятно.
Последовала пауза. Оливер уже было думал, что Хогарт кончил, но тот заговорил снова:
— Еще один вопрос, мистер Галиндо. Что вы сделали, услышав выстрелы? Трусливо убежали прочь? Или остановились кому-нибудь помочь? Ребенку или, может быть, женщине?
— Я не бежать. Женщина вся в крови, я ей помочь…
— Вы можете доказать это?
— Si, senor, она…
— Кто же она?
— Сеньора Чавес. Ее ранить нога…
Старик внезапно побледнел от страха. Оливер ждал взрыва хохота. Но никто даже не улыбнулся.
— Но вы ведь понимаете, что миссис Чавес могли ранить только в переулке, не так ли? Поэтому, если вы ей помогли, мистер Галиндо, то и вы тоже находились в переулке.
Только тут слушатели начали поворачиваться друг к другу и переглядываться. Старик сидел бледнее смерти.
— Мистер Галиндо, — произнес Хогарт неожиданно добрым голосом, — простите меня за такую жестокость. Приношу вам свои глубочайшие извинения. — Учительница торопливо переводила. — Вы оказали нам огромную услугу, согласившись на этот безжалостный допрос. Мне было крайне необходимо показать вам — всем до одного, — к чему приводят попытки уклониться от истины. Ложь не спасет ни подсудимых, ни вас, напротив, она может все погубить. Не забывайте ни на секунду, что за наши ошибки кто-то может попасть на электрический стул.
Эллсберг просто ушам не верил. Это какая-то уловка; должно быть, позже Хогарт примется репетировать с ними показания. На всякий случай надо послушать еще минутку-другую.
— А теперь, друзья, — продолжал Хогарт, — прошу вас забыть все, что сказал сейчас мистер Галиндо. Запомните: это я заставил его лгать. И сделал это нарочно. Я хотел показать, как обвинение будет стараться, чтобы вы солгали, чтобы присяжные потом не поверили ни единому вашему слову — даже когда вы будете говорить чистую правду. Что же касается мистера Галиндо, то сейчас я и сам не знаю, где правда. Возможно, он и в самом деле ходил в переулок, но солгал, потому что на всех, кто там был, падает подозрение, а может быть, он там не был, но солгал, чтобы не показаться трусом. А может, все было совсем иначе. У него еще есть возможность рассказать мне правду наедине, когда нас никто не будет слушать. Такая возможность представится и вам. Поэтому забудьте все, что было сказано сегодня, и помните только одно — необходимо говорить лишь правду.
Слепая женщина рядом с Галиндо кивнула головой. Старик тем временем взял поданную ему жестяную кружку и принялся жадно пить.
— А почему я прошу вас говорить одну правду? Только ли потому, что в Библии сказано «не солги», или, как говорил Линкольн, «честность — лучшая политика»? Нет, не только. Есть куда более важные причины. Во-первых, если вы будете говорить правду, то вас не смогут вдобавок ко всему прочему посадить за лжесвидетельство. Во-вторых, легче сказать правду, чем запомнить все, в чем вы солгали, и не запутаться. В-третьих — и это самая важная причина из всех, — ложь может погубить обвиняемых, ваших друзей, и испортить все дело защиты. Сейчас объясню.
— Предположим, к примеру, что мистер Галиндо действительно находился в переулке, и предположим далее, что он видел, как другой обвиняемый, скажем Поло Гарсиа, поднял маленькую девочку, сбитую в давке после первых выстрелов — тех самых выстрелов, которыми, по свидетельству Бэрнса Боллинга, был убит шериф. Если мистер Галиндо покажет, что Поло Гарсиа никак не мог застрелить шерифа, потому что в этот самый момент поднимал с земли маленькую девочку, то его показания могут изменить судьбу обвиняемого. Но, положим, вместо того чтобы сказать правду, мистер Галиндо побоится признать, что находился в переулке (помните, что это только придуманный мною пример). Итак, мистер Галиндо лжет. Он утверждает, что не был в переулке, а поэтому не мог видеть, как Поло поднял девочку. И вот показаниям Поло никто не верит, и он осужден. Объясните, пожалуйста, миссис Гарсиа, что я говорю все это только для примера — я вовсе не утверждаю, будто ее муж действительно был в переулке.
Переводчица стала объяснять все это по-испански, а миссис Гарсиа — она оказалась той самой слепой, которую Олли вытащил из ручья, — закивала в ответ головой.
— Иными словами, друзья, надо думать не только о себе, не только, как спасти свою шкуру или репутацию. Мы должны помогать друг другу — один за всех, все за одного, точно так же, как и во время забастовки. Что скрывать, дело это опасное. Но ведь в пикете тоже опасно, потому что подосланные бандиты могут избить тебя или даже убить. Но ты все-таки идешь, потому что единственный способ победить — это держаться всем вместе. Так и здесь. К тому же правда на нашей стороне. Поэтому надо говорить правду и отстаивать ее в борьбе против лживых измышлений. Конечно, как и во время забастовки, кто-то может пострадать, но…
Резкий свет фар ослепил Эллсберга прежде, чем он услышал шум машины. Судорожно и как-то виновато он закурил сигарету, которую держал наготове, и направился к остановившемуся автомобилю.
— Не серчайте на меня, мистер Шермерхорн, — проговорил он. — Маленький перекур. Больно уж ветром продувает. Пришлось зайти за дом, а то и не закурить никак.
— Курите, сколько душе угодно, — ответил Шермерхорн, вылезая из машины. — С полицейским эскортом надо обращаться бережно. Хотите зайти и немного погреться?
Однако Эллсберг почувствовал, что приглашение было сделано не от души; Шермерхорн, надо думать, разгадал уловку и понял, что он подслушивал. Эти крючкотворы ухо держат востро.
— Ничего, перебьюсь, — ответил Эллсберг, — не хочу мешать вашим разговорам.
Он надеялся, что Шермерхорн будет настаивать, и тогда ему удастся дослушать до конца. Но уж не везет — так не везет.
— Что ж, тогда посидите в машине. Там не дует. Я вас позову, когда мы устроим перерыв на ужин. Полагаю, ржаной хлеб с сыром вам не помешает.
Оливер был разочарован. Судя по подслушанному разговору, именно сейчас-то и начнется самое главное. Похоже, это дело может обернуться самым важным за всю его полицейскую службу — даже более интересным, чем приключение с блондинкой. И к тому же такую историю не стыдно рассказать Джен.
Глава 8Черная месса
Бэтт Боллинг швырнул газету на пол.
— Налить еще кофе? — спросила мужа Эгги. Она мыла у раковины посуду. Вытерев помятую алюминиевую кастрюльку, Эгги подняла руки, чтобы повесить ее на стену, и стала похожа на измочаленного боксера, цепляющегося в нокдауне за канаты; затем подошла, подобрала газету и аккуратно сложила.
Бэтт словно не слышал вопроса.
— Ко мне зайдут, — проворчал он вставая, — скажешь, что я внизу. Жду.
Эгги побледнела. Ему было приятно услышать ее сдавленный возглас: «Боже! Не надо!» Он зубами передвинул сигару в другой угол рта и направился к лестнице в подвал.
Спускаясь, он криво усмехнулся. Чего же не подождать? Чем он хуже смазливой бабенки: знай себе жди — парни сами явятся. Давно, сразу же после свадьбы, когда он еще подшучивал над своей внешностью — что ни говори, а ведь Эгги он правился, — Бэтт частенько повторял: «Коли не уродился красавчиком, так лучше иметь харю, как у Квазимодо — уж тогда, черт возьми, тебя не проглядят. А как глаз положили, так стоит рукой вот так показать или задом взбрыкнуть — и дело в шляпе». Следуя этому правилу, он приучил себя никогда не махать кулаками до драки.
Он был огромен, уродлив и терпелив — вот в чем был секрет его силы. Была у него и четвертая особенность, но о ней знали очень немногие, — навязчивая мысль о смерти. Даже в те минуты, когда он чувствовал себя неуязвимым, его не покидала боязнь, что противник — дай ему чуть больше времени или удачи — сумеет раскусить какую-то его роковую слабость, его потаенную ахиллесову пяту. Тогда и крышка.
Все несчастье Бэтта, как заметил когда-то его школьный учитель, было в том, что он опоздал родиться на четыре столетия. В шестнадцатом веке он бы не казался таким монстром. В те времена ему не мешали бы ни суеверный фатализм, ни беспрерывные размышления о потусторонних силах, ни болезненный интерес к страданиям и смерти. Он носил бы горностаевую мантию или власяницу, бархат или вериги, упивался бы чужой болью или наслаждался умерщвлением своей плоти, он был бы одним из достопочтенных рыцарей застенка и гарроты, кнута и плахи. Но у Бэтта не было ни шелка, ни бархата, ни горностаев, ни власяницы; носил он высокие сапоги со шпорами, ковбойские джинсы, клетчатую рубашку и черное сомбреро, его незатейливый обед состоял из говядины с картофелем; дешевая сигара да опрокинутый наспех стаканчик виски — вот и все возбуждающие средства, а атрибутами избранника народа были скромная шерифская звезда, молчаливая дубинка да неприметный револьвер. При всем том муки уничижения он переживал ничуть не менее сильные, чем если бы одевался в дерюгу, посыпал голову пеплом и питался акридами.
Подобное унижение он испытывал и сейчас, вышагивая с заложенными за спину руками по вместительному подвалу и жуя сигару коричневыми от табачного сока зубами.
В сотый раз он спрашивал себя, что же это тут творится, мать их так, — уж не светопреставление ли? Днем он зашел в больницу к Ли Эстабруку и услышал, что Лу Доннеджер ведет себя как-то странно, болтает во сне да еще угрожает заговорить наяву. Черт! Того, что знает Доннеджер, хватит, чтобы двадцать человек повесили по двадцать раз. И словно мало Бэтту одной заботы — не успел он вернуться к себе, звонит из газеты Элмер Парсонс и сообщает, что Фарли О’Брайен возомнил о себе черт знает что и решил самолично спровадить из города адвоката защиты. С Фарли был, правда, Арт Зал, но он и не подумал остановить сопляка, а когда вмешался, было поздно. Шермерхорн, само собой, тут же нажаловался, и история докатилась до репортера. Пойдет теперь гулять от одного конца страны до другого…
Зал, О’Брайен и Доннеджер! Каждая собака знает, что это его ребята, — вот она, власяница. Правда, они в то же время и ребята Джейка — прямо находка для всяких святош и либералов. Ведь эта троица у него на жалованье еще с тех пор, как он заплатил за их первых девок на Дайемонд-стрит; он вертел ими как заблагорассудится, словно купил с потрохами, объяснил, что к чему, научил уму-разуму, людьми их сделал. Да у них в кармане без Бэтта и гроша ломаного не было бы.
Само собой, Лу постарше. Этот еще одумается. Ему же лучше будет. Не стоит доводить Лу до точки, опасно. Самому-то Бэтту плевать, что одна религия, что другая, но, как ни крути, а коли парень из своей веры переметнулся, как Лу это сделал, он и тебя продаст, если припрет. Так что не маши зря кулаками, Бэтт. Пусть он малость поостынет.
А те двое — не проблема. Зелены еще, необъезженны, но преданны. Проучить их хорошенько, и все тут. Зла на тебя держать не станут. Сами понимают, каких дров наломали. Добро бы еще не знали, как Бэрнс смотрит на пьянство в служебные часы. После смерти Гилли, не успел еще Бэрнс влезть в шерифские сапоги, а Бэтт уже специально предупредил — никаких фокусов! Заварите кашу, а кто расхлебывать будет? Бэрнс? Черта с два! Ваш дядюшка Бэтт — вот кто!
Неужто трудно понять? Так нет, наплевали они на твои слова, мимо ушей пропустили. Вот и выдери их, словно родных сынов. Да так, чтобы по гроб запомнили.
Сыновей Бэтт всегда наказывал сам. Эгги, та их и пальцем не трогала. Боялась, что любить перестанут. Начнут, мол, ненавидеть. Ну и что с того? На здоровье! На хрена ему их любовь? А вот уважать будут.
Хорошо еще, что у него дочерей нет. С девчонками тяжелей. Моргнуть не успеешь — а уже сам стал бабой. Любовь им подавай! Сколько раз он из-за этого цапался с Эгги. Да и с другими женщинами тоже. Любовь? Пожалуйста! Сколько угодно! Ему от них одно надо, а там пусть кто другой заговаривает им зубы, всякие там птиченьки-рыбоньки, дусики-пусики, кисаньки-шмисаньки, ладушки-задушки. Все это сюсюканье — не для него. Женщина должна знать свое место. Понимать, кто хозяин. Эгги, та понимает, что ему надо. Или воображает, что понимает. Бэтт потому стал таким, говорит она, что детство было трудное. Никто его не любил, вот и он никого не любит. Большинство мальчишек, мол, пробивают себе дорогу обоими кулачками, в одном кулачке — любовь, в другом — страх. Не угрозами, так лаской, а свое выклянчат. А ему, мол, пришлось прокладывать себе путь одной рукой, другая за спиной была привязана — да-да, та самая растреклятая — ладушки-задушки — рученька, которой клянчат.
Мура, конечно, а с другой стороны, так оно и есть, и он всегда этим гордился. В жизни ни у кого не выпрашивал любви, хотя, в общем-то — если не считать Эгги с ребятишками, — и не у кого было выпрашивать. А все же он добился, чего хотел. Он — мужчина, а не тряпка, черт их подери! И если кто еще этого не знает, так узнает — когда он умрет.
Бэтт искренне верил, что только в свой смертный час человек способен доказать, что был настоящим мужчиной. Ему и думать было противно, какой жалкой смертью подыхает большинство мужчин — в ночных рубашках, в постелях, трясутся, скулят, блюют, слюни пускают, корчатся, цепляются ослабевшими пальцами за простыню — сущие бабы. Даже когда они перед смертью на ногах стоят, тоже ничуть не лучше — шмякнется такой без борьбы на землю, словно студень, и готов — одна слякоть без костей! Не люди, а призраки: чуть солнце взошло — и растаяли… Нет чтобы землю зубами грызть, куда там… Взять, к примеру, Гилли Маккелвея в том переулке. Жалкий такой, даже не пикнул, пальцем не шевельнул, околел как бродячий пес, а ведь под рукой был заряженный пистолет…
Гилли! На его, Бэтта, исконном месте! Вот уж действительно от телеги пятое колесо, дырка от бублика. Такой был тихоня, никто его и не замечал. Слизняк, простого приказа толком отдать не умел. Ну, скажи, как человек: «Бэтт, бери двух ребят и валяй туда-то», так нет, сначала будет откашливаться — чисто гусыня гогочет, — затем улыбнется так жалостливо, словно боится в душе, что ты ему сейчас пинка в зад влепишь и он вылетит к чертовой матери за границу своего округа, и, наконец, просюсюкает, будто бабешку замуж уламывает: «Я хочу попросить вас, Бэтт, сделать то-то и то-то, ладно?» Хочет попросить — со смеху подохнуть можно!
А ведь с тех пор, как Гилли выбрали вместо тебя, все кругом так и ждали, когда ты его прикончишь. Дудки! Гилли со всеми потрохами не стоил тех денег, что надо потратить на пулю. Презирал ты его, это верно, но не больше… разве что кроме того случая в прошлом году, когда толпа смуглорылых голодранцев затеяла поход на продовольственный склад. Заводилой у них был этот трепач Вудро Вильсон Лусеро, который воображает себя ничуть не хуже белого, потому, видите ли, что вышел из протестантского приюта и умеет отпускать шуточки на американский манер.
В организации помощи безработным случилась как раз заминка с мясными пайками, и Лусеро отправился с бандой таких же, как он, дармоедов громить склад, а мисс Эверслив в панике позвонила шерифу. Гилли примчался к складу как на пожар и что же, по-вашему, сделал? Ткнул Лусеро пушкой в живот? Огрел подонка рукояткой по башке и спросил, кого еще угостить? И вообще хоть что-нибудь сделал? Сделал, это уж точно: распахнул перед ними чертов склад, чтоб ему сгореть! Пригласил красных ублюдков внутрь — пусть сами убедятся, как плохо с продуктами, — да еще уговаривал их — сдохнуть можно! — уговаривал, что с мясом надо дотянуть до конца месяца.
А ты стой в самой гуще этих мерзавцев, которые пихают тебя со всех сторон, и с пистолетом наготове присматривай за Лусеро — так, на всякий пожарный. Лусеро балагурит вовсю, что, мол, хорошо бы на пустые крюки развесить помощников шерифа, вот и выйдет пополнение мясным запасам; ну тут, конечно, ты вскипаешь — не так на Лусеро, как на Гилли, что он позволяет себе в глаза плевать. Делаешь шаг вперед и упираешься стволом прямо Лусеро в спину, а тот строит из себя дурочку — подпрыгивает на месте и пищит: «Ой, кто это ткнул меня своим длинным носом прямо в задницу?» А кому не известно, у кого длинный нос? Ну, всех их прямо-таки корежит со смеху, и добро бы, смеялась одна смуглая шваль, так нет, и Бэрнс с ними… Бэрнс первый, за ним Фоунер и под конец Гилли… Ха-ха-ха, здорово же над тобой пошутили!
Ладно, сейчас он, Бэтт, заткнет им глотки; и вот он разворачивает Лусеро к себе, упирает ему дуло в пупок и просит повторить еще раз… и хе-хе-хе, этим подонкам уже не до смеха; вся эта сволочная публика, набившаяся в этот сволочной сарай, сразу делается тише воды, ниже травы, а на Бэрнсе со страху лица нет. Но тут Гилли трюхает к Бэтту и говорит, спокойно так говорит: «Ладно, Бэтт, хватит» — и отводит рукой ствол в потолок. «Спокойно», — говорит Гилли, а Лусеро тут же делает вид, что смерть как перепугался, и спрашивает: «Шериф, а дышать теперь можно?» Но Гилли как рявкнет на него: «Заткнись! Хватит — пошутил уже». Тот и заткнулся. Но что ни говори, а обсмеяли-то его, Бэтта. А стоит этим мерзавцам почувствовать, будто нашлась управа на Бэтта Боллинга, так они уже воображают, что им и убийство с рук сойдет.
И что же? Месяца не прошло, и пожалуйста! Убийство! И кто, думаете, жертва? Тот самый тип, что пытался с ними либеральничать. Гилли!
Вот чем кончается слюнтяйство с красными.
Впрочем, что толку валить сейчас на Гилли. Его уже нет. Да и не в нем, по существу, дело. Виноват Бэрнс. Разве Гилли можно было делать шерифом? Это ведь исконное место Бэтта. Он и занимал его из года в год, и лишь иногда — для приличия — его сменял Бэрнс. Но случилась забастовка, а затем еще ветераны войны устроили заварушку, и, чтобы их ублаготворить, пришлось повысить налоги, и тут-то началось это чертово движение за реформы, а нацелено-то оно было аккурат в тебя да еще в начальника полиции О’Доула. И вдруг, на тебе, «коалиция» — в мэры баллотируется полуумок Хоук Гарриман, а в шерифы — Гилли Маккелвей. Ясно как божий день, чьих это рук дело; это Бэрнс мутит воду, плетет интриги и обхаживает Гилли, чтобы оттяпать место старшего помощника. И уже снюхался со всеми шишками в штате, метит втихую на пост губернатора. Факт! Об этом по всем углам шепчутся. Бэрнса Боллинга в губернаторы? Хе-хе-хе. Смех, да и только.
А стоило красным только разок увидать, как настоящего шерифа Бэтта Боллинга выставили на посмешище, сделали шутом гороховым, и они уже решают, что все дозволено — устраивать демонстрации и забастовки, грабить склады, сбивать замки, врываться в суд и нападать на полицейских, чтобы вызволить своего любимчика Арсе.
Как ни крути, а выходит одно — Бэрнс собирается сжить Бэтта со свету, как собирался еще с той самой минуты, когда папаша сыграл в ящик, оставив Бэтта сиротой, и пришлось ему поселиться у дядюшки Плю и тетушки Джули вместе с их ненаглядным сыночком Бэрни и его малолетними сестричками.
Лучше бы ему сдохнуть. Нужен он им был, как пинок в зад. Пинков, впрочем, хватало. Их пинков. А зад был его.
Раз уж ты был старше Бэрни и выше его ростом, то как бы он над тобой ни измывался, а ты его и пальцем не тронь, и не дай бог было фонарь ему засветить. Дядюшка Плю свято веровал в библейскую заповедь — око за око, зуб за зуб, — а лупцевать он был мастак. Стоило вам обоим влипнуть в историю, так всякий раз выходило, что это ты сбил их невинного ангелочка с пути истинного. Вроде того раза, когда тетя Джули застукала, как вы играли с сестричками в больницу, и дядя Плю выдрал тебя по сравнению со своим сыночком ровно вдвое. Как ты ни старался, он всегда находил, за что с тебя шкуру спустить, да так, что ты потом и сидеть не мог. Виноват — не виноват, все едино, просто они твоего духу терпеть не могли, что Плю, что Джули — жалко им было, что ты хлеб их ешь. На такое пугало порядочным людям и смотреть противно, приговаривала тетя Джули, один сатана тебя любит.
А сатана и впрямь был ему единственным другом. Бэтт помнил, с какой симпатией он относился к дьяволу и как приятно было сознавать, что тот на его стороне. Он пугал Бэрни рассказами, что дьявол, мол, всегда прячется у него за спиной и чуть что готов прийти на выручку; от страха у Бэрни или у ребят из школы душа в пятки уходила; а потом он так насобачился, что любого мог запугать, заставить скулить и умолять о пощаде.
В школе поговаривали, что Бэтт оттого так и дерется, что в нем черт сидит, а на самом деле это папаша, перед тем как загнуться, обучил его кулачному бою. Когда-то, еще во времена Джемми Мейса и Джона Л., папаша был боксером, а тогда на ринге стояли в открытой стойке и лупили друг друга что есть мочи; папаша слышать не мог про Джентльмена Джима Корбетта с его финтами, уходами и беготней по рингу; он обзывал Корбетта и всю его шайку «плясунчиками» и божился, что Джимми Мейс сделал бы из них котлету. По этой методе «стой и лупи» он и выучил Бэтта, и этой выучки с лихвой хватало, чтобы измордовать Бэрни да и других ребят; они не умели перемещаться, не умели они уходить из-под ударов, и он пробивал их защиту, загонял в угол и обрабатывал за милую душу. Вот тогда Бэрнс и возненавидел его пуще отравы. С тем он вырос. Да и другие тоже. Все они его ненавидели, все, кроме Эгги, но и она порой волком смотрит, а остальное время просто дрейфит. И три сыночка туда же, даром что уже вон какие вымахали и женами обзавелись, а по-прежнему лебезят, ищут поддержки, выпрашивают советов, вечно чего-то клянчат — то им деньжат ссуди, то похлопочи за них, а откуда у него деньги или влияние, так им и дела нет. Папочка, мол, выручит. Думают, он душу дьяволу заложил, и небось рады: воображают, что пока они со стариком ладят, так и им от рогатого перепадет. Хе-хе-хе.
Бэтт кисло, невесело усмехнулся при мысли, что он и сейчас любого из них сделает из белого краснорожим, и не только сыночков, но и тех ребяток, что у него под началом. Да, он еще в состоянии задать им перцу.
Только вряд ли его хватит надолго. Реакция уже не та. Того и гляди, кто-нибудь из них раскусит его и решится дать отпор — и все, крышка.
Ну и пусть. Случись это хоть завтра — он готов. Он будет драться до конца; подыхать — так с музыкой! Не в постели, не в заблеванной ночной рубашке, нет, это не для Бэтта Боллинга, а сражаясь до последнего вздоха…
Может, сегодня так оно и произойдет. Фарли О’Брайен молод, силенок ему не занимать, хоть он уже порастратил их на баб и на выпивку; у них, у этих молокососов, всегда открывается второе дыхание, и как раз тогда, когда сам ты уже дошел почти до точки. Держись, Бэтт, придется тебе показать все, что ты умеешь, и даже чуточку больше.
Он услышал голос Эгги, шаги над головой и понял, что его помощники пришли. Неторопливо подойдя к выключателю, Бэтт зажег верхний свет. Складные стулья все еще стояли рядами после собрания Сынов Легиона. Повернувшись спиной к лестнице, Бэтт принялся составлять их у стены, и, когда молодые люди вошли, он оставил их робкие приветствия — «Здравствуйте, мистер Боллинг» и «Вы нас звали, мистер Боллинг?» — без ответа.
Они притихли и принялись помогать. Бэтт представил, как у них душа ушла в пятки, едва они раскусили смысл этих приготовлений. Он оставил их складывать стулья в кучу, а сам неторопливо направился к дальней стене, где между водопроводной раковиной и пистолетной мишенью висел шкафчик. Вынув из жилетного кармана ключ, он отпер замок и со скрытой угрозой произнес:
— Я все знаю, Фарли. Так что не будем терять время зря. Я знаю, что ты натворил, ты знаешь, что тебя за это ждет. А ты, Арт, сиди. Ты не остановил его, а мог, так вот и посмотри, к чему это привело.
— Да, но… — умоляюще заныл было Арт, но Бэтт только рявкнул в ответ:
— Заткнись! А ты, Фарли, раздевайся до пояса.
Бэтт открыл дверцу; внутри висели две пары легких боксерских перчаток, в каких работают профессионалы. Одна пара была сравнительно чистая, с глянцевитой поверхностью. На второй кожа была жесткая, потрескавшаяся и почти черная от запекшейся крови. По городу ходили легенды об этих перчатках, и ребята, конечно, понаслышаны о них, хотя видят впервые; приятно сознавать, что у них сейчас поджилки затряслись.
Бэтт снял обе пары с крючков и направился с ними к Фарли; тот, словно увидев покойника, оцепенело стоял в углу с рубашкой в руках, не в силах отвести глаз от запекшейся крови.
Бэтт швырнул ему чистую пару. Фарли неуклюже нагнулся, поднял перчатки и чуть ли не благоговейно сдул с них пыль. Бэтт повесил жилет на спинку стула и вытащил из брюк полы рубашки. Фарли тоже раскрыл стул и принялся суетливо складывать вещи.
Сигара Бэтта погасла. Он откусил от нее кусок вместо жвачки, засунул за щеку и, положив остаток на краешек стула, принялся натягивать окровавленную пару на свои огромные ручищи. Затем он остановился и раздраженно посмотрел на Фарли; до парня наконец дошло, и он тоже стал торопливо надевать перчатки.
Внезапно Фарли прорвало.
— Мистер Боллинг, вы небось думаете, что я этому адвокату пушкой грозил, так у меня и в мыслях не было… он сам начал у меня пушку отнимать. Не мог же я взять и отдать ему пушку, верно?
Он говорил так, словно заучил эту речь наизусть.
Бэтт перестал возиться с перчатками и молча ждал, пока Фарли кончит; наконец тот выдохся и сглотнул слюну; Бэтт зловеще хохотнул и хлопнул правой перчаткой по раскрытой левой — в тишине хлопок прозвучал, как выстрел. Это уж как пить дать отобьет у парня охоту пререкаться.
Арт поежился и вытер ладонями взмокшее лицо. Бэтт, кончив прилаживать перчатки, протянул их Арту, чтобы завязать тесемки, а затем уступил место Фарли.
Едва Бэтт оказался у него за спиной, как О’Брайен вновь обрел дар речи.
— Вообще я не очень-то боксирую, — проговорил он более молодым и звонким голосом, чем обычно. — А вас, мистер Боллинг, я и ударить-то не смогу. Вы ведь почти такой же старый, как мой па. Да у меня и злости на вас нет… мне, чтоб драться, злость нужна…
Дребезжащий смешок заставил его обернуться (на что Бэтт и рассчитывал), и в следующее мгновенье голова Фарли резко мотнулась от короткого прямого удара в лицо. Пусть знает, сопляк, кто здесь старый! Фарли пошатнулся и, если бы не Арт, грохнулся бы на пол. Арт кончил завязывать тесемки.
— Становись сюда! — Бэтт ткнул носком ботинка в черту на полу. Фарли со страхом поглядел вниз, словно только сейчас уразумел, что значит врезаться лицом в ноздреватый цемент.
— На кулачках, по старинке, — продолжал Бэтт, — без всяких там раундов. Бой до нокдауна, потом лежи, пока не очухаешься. Но смотри не вздумай отлеживаться, а то хуже будет. Хе-хе. А ну, начинай.
Фарли машинально, без особой уверенности повиновался приказу. Уйти от удара не составило труда. В ответ — чтобы показать, что они тут не шуточки шутить собрались, — Бэтт провел джеб в солнечное сплетение, от которого Фарли согнулся в три погибели, затем выпрямил мальчишку апперкотом и кончил сокрушительным ударом правой. Фарли, шатаясь, отлетел к стене, задел ногой за сложенные стулья и рухнул вместе с ними на пол.
На мгновенье Бэтт и сам удивился — с какой стати он так наказывает мальчишку? Если на то пошло, чей приказ он нарушил? Не Бэтта — это уж точно! Дай Бэтту волю, так он всех этих адвокатишек, что берутся защищать красных, вывалял бы в перьях и прокатил на шесте вон из города. Уж если чей приказ и нарушен, так Бэрнса. Пусть сам Бэрнс и наводит порядок. Так нет же, все уверены, что раз Бэтт раньше занимался этим делом, то и впредь не бросит. Все знают, что хоть его понизили в должности, а на нем одном все и держится, эти сопляки только его и боятся.
Было бы здорово, если бы не Фарли, а Бэрнс выкарабкивался сейчас из кучи металлических реек. Взгляните только на эту рожу. Тупой испуг. Изумление. Почтительность.
И наконец, ярость.
Наступил тот самый миг, когда зеленые, но здоровые юнцы вроде Фарли особенно опасны. Разумеется, Бэтт сам хотел довести его до бешенства. Теперь можно не бояться, что он поднимет лапки без боя. Теперь он будет драться, пока не сдохнет. И кроме того, чем сильнее таких вот взбесить, тем больше они теряют голову. Раскрываются так, что бей их, куда хочешь.
Фарли сейчас страдает не так от боли, как от стыда. Он убить готов. Держись, старина, приказал себе Бэтт, когда Фарли пошел на него, реакция у тебя уже не та, что в былые годы.
Внезапно все происходящее показалось ему сном — тем самым сном, который он часто видел: отчетливо понимаешь, что сейчас произойдет, но не в силах даже пальцем шевельнуть, точно тебя околдовали. Фарли сделал наивный любительский финт левой, но Бэтт понимал, что опасность грозит справа. И не смог уйти из-под удара. Он двигался точно в замедленном фильме. Удар Фарли, скользнув по перчатке, пришелся в левое ухо — его ожгло пламенем, в голове раздался такой свист и гул, как будто на всю катушку включили радиоприемник. Мелькнула мысль: вот она — та минута, которой он боялся и жаждал долгие годы; сейчас Бэтт Боллинг покажет миру, как умирает настоящий мужчина.
Но пока что он только сильнее прикусил зубами жвачку, помотал головой и сжал в перчатках обмякшие кулаки. Фарли неуклюже пытался нанести решающий удар, но Бэтт набычил шею, сблизился, связал Фарли руки и затем на выходе из клинча нанес такой удар в затылок, что еще немного, и с Фарли было бы покончено. Мальчишка бессильно повис на нем, и Бэтт мысленно предостерег себя: бой кончать рано. Парень еще не получил свою трепку. Дай его голове проясниться. Поработай пока по туловищу.
Чтобы связать Бэтту руки, у Фарли не хватало веса. Два, три, четыре крепких джеба с близкой дистанции заставили парня согнуться. Его руки бессильно разжались, и он стал опускаться перед Бэттом на колени. Но пока он падал, Бэтт нанес ему удар, от которого Фарли врезался щекой в цементный пол и замер.
Не трогай его минутку. Самому не мешает отдышаться. С мальчишкой еще не кончено. Он избит, но опасен.
Не выпускай его из рук. Нельзя, чтобы он снова набрался сил.
— А ну, вставай, трусливый ублюдок!
Бэтт пнул его ногой в ребра. Фарли зарычал как пес, поднялся на четвереньки, помотал головой и с затуманенным взором, шатаясь, выпрямился.
Существовал один верный способ проверить, не темнит ли он. Бэтт опустил перчатки.
— Получил и хватит, — произнес он, поворачиваясь спиной.
Мальчишка попался на удочку. Ничего не соображая от бешенства, он взмахнул рукой, метя сзади в горящее левое ухо Бэтта. Но краешком глаза Бэтт уловил движение, развернулся и, парировав удар, принялся планомерно обрабатывать обманщика.
Эту тактику он применял еще в пору мальчишеских стычек с Бэрни. Ненавидя Бэтта, тот тоже не мог устоять от искушения нанести предательский удар в спину. Правда, его попытки удавались редко; Бэтт почти всегда их предвидел и жестоко за них наказывал, но уроки не шли впрок. Снова и снова Бэрни пытался ударить исподтишка и каждый раз сурово расплачивался.
Постепенно Бэтту начало казаться, что перед ним не Фарли, а Бэрнс. Он начал входить во вкус. Короткие прямые джебы в живот, от которых у Фарли лязгали зубы, следовали один за другим; мальчишка корчился от боли, а его искаженное лицо напоминало гримасу Бэрни, когда, получив заключительный удар ногой в пах, тот бежал ябедничать дядюшке Плю.
Бэтт вновь напомнил себе об осторожности: не прикончить бы мальчишку. Охота была садиться на скамью подсудимых. А с другой стороны, надо измолотить его так, чтобы по гроб не забыл. Простой трепки мало. Здоровый парень оправится от нее быстро, оглянуться не успеешь; и тогда он возомнит, что ему все нипочем, и вернется, надеясь, что на этот раз ему повезет — вдруг одним удачным ударом он выиграет бой.
А такого позволять нельзя. Обработай его, Бэтт, отделай без жалости, пусть почувствует, что у него против тебя нет ни шанса, что в тебе действительно сидит сам дьявол со всей преисподней. Чтобы от одной памяти его в дрожь бросало. Разукрась его синяками и ссадинами — хороший наглядный урок и ему, и всем прочим, кто вздумает нарушать приказы.
Бэтт перестал работать по корпусу и нанес удар правой, от которого из рассеченной щеки брызнула кровь; перевернувшись, Фарли грохнулся лицом вниз. Было слышно, как его голова стукнулась о цемент.
Теперь отучится от ударов в спину.
Тупо раскрыв рот, парень корчился на боку, под щекой натекла красная лужица, но сознания он не потерял. Бэрни вот тоже любил разыгрывать из себя покойника, чтобы напугать. А дыхание уже стало ровнее. Ну и выносливость у этого ублюдка! Такому здоровому жеребцу опасно давать разлеживаться. Чего доброго, оклемается.
— А ну, подъем, — скомандовал Бэтт, занося для пинка ногу.
Он успел попридержать ее как раз вовремя. Резким движением Фарли ухватил его за лодыжку, но не крепко. Потеряв равновесие, Бэтт отшатнулся назад. И тогда с диким воплем парень вскочил и бросился в атаку, опустив, как таран, голову и размахивая руками.
Уйти не было возможности. Бэтт пропустил сильный удар в сердце. Руки и ноги пронзила резкая боль. В то же мгновенье Фарли достал его скользящим в подбородок. Из глаз посыпались искры. Инстинктивно Бэтт провел захват за голову. Это спасло его от падения назад, которое значило бы одно — конец. Фарли вывернулся и размашисто ударил свингом, опять лишь скользнув перчаткой по челюсти. Бэтт вошел в клинч, где вес и сила давали ему преимущество. В такой грязной трактирной драке он чувствовал себя неуязвимым, словно в него и впрямь вселялся черт, подсказывая запрещенные приемы, джебы ниже пояса, удары в почки…
Фарли вырвался и ударил. На этот раз он попал в самую точку. Если бы Бэтт в тот миг не уходил назад, тут бы ему и крышка. Но удар оказался недостаточно сильным, Бэтт только пошатнулся, помотал головой и взялся за работу всерьез. Фарли отступил. Бэтт мастерски зацепил его ногой и подсек.
Но, падая, Фарли успел выкинуть руки назад и спружинить. И тут же, собирая отсыревшими от пота перчатками цементную пыль, стал готовиться к прыжку.
Вскочив, он все, что оставалось — всю силу рук, ног, корпуса, — вложил в один размашистый удар.
Хе-хе-хе! Да ведь такие приготовления видны за целую милю. Парировать их не труднее, чем у ребенка конфетку отнять. Бэтт, не торопясь, изготовился, ушел под руку и врезал этому младенчику, этому пусику Бэрни, сокрушительный удар, который припечатал ему ухмылку к зубам и усадил задом на пол, где он и остался сидеть, мотая головой и пуская кровавые пузыри.
Бэтт повернулся, зная, что атаки сзади на этот раз не будет. Осталось лишь вдолбить урок покрепче. Хватит нокдаунов. Держи его на ногах. Измотай. Бей всякий раз, как он опустит руки. Парочку синяков под глаза не забудь. И в разодранную щеку вмажь. Скоро перчатка станет липкой от крови. Раскрывай рану тут же, как кровь остановится. Обработай субчика, пока его впору будет повесить на крюк в мясной лавке… или в складе продовольствия для безработных, хе-хе-хе.
— В чем дело? Порох весь вышел? — поддразнил Бэтт. — Такого сопливого фраера я еще здесь не видал. А ну, вставай, хватит в собственном дерьме рассиживаться.
Парень поднялся; несмотря на кровоподтеки и закрывшийся глаз, он глядел на Бэтта с неукротимой злобой. Но двигался он, словно марионетка. Липкими от крови перчатками Бэтт обрабатывал его как хотел и большей частью бил по туловищу — туда, где больнее. От града ударов живот парня распух и покраснел; он стонал от боли, то и дело пытаясь уйти в глухую защиту или повиснуть на Бэтте, но безжалостным апперкотом Бэтт каждый раз заставлял его раскрыться. И все же парень не сдавался, а временами даже неуклюже пытался атаковать, и всякий раз, когда Бэтт угощал его жесткими прямыми ударами по корпусу, его глаза заволакивало отчаянье, точно как у Бэрни.
Бэтт начал уставать. Какого черта этот сопляк сопротивляется? Раскрашивание белого человека в красный цвет уже не доставляло удовольствия. Свою задачу он выполнил на совесть. Сделал из парня отбивную, фарш, кровавое месиво, мишень для ударов. Так какого черта он продолжает барахтаться?
Внезапно Бэтт понял, в чем дело, и взбеленился. Этот подонок пытается украсть у него ту роль, которую он, Бэтт, приберегал для собственного конца. Роль настоящего мужчины, не знающего, что значит сдаться. Мужчины, сражающегося до последнего. Умирающего стоя… Но ведь он зовет своих ребят сюда, в подвал, вовсе не для того, чтобы учить мужеству и стойкости, а напротив — чтобы выбить из них мужское достоинство, заставить скулить и пресмыкаться, словно побитых собачонок, ползать на животе, униженно молить о пощаде, о жизни…
Бэтт уже решил завершить урок и последним ударом распластать Фарли без чувств на полу, как вдруг заметил, что по лицу парня, чертя бороздки в запекшейся крови, катятся слезы. Больше не слышалось стонов, узкие щелочки, оставшиеся вместо глаз, потеряли всякое выражение, распухшие губы не шевелились. Лицо Фарли было просто не в состоянии молить о пощаде. Но его руки бессильно обвисли, словно вместо четырехунциевых перчаток к ним были привешены свинцовые гири, а слезы выражали немую мольбу. Пощаду выпрашивало все его избитое тело…
Бэтт был удовлетворен. Он по очереди похлопал по перчаткам Фарли, а затем знаком велел Арту позаботиться о нем. Фарли тут же беззвучно разрыдался. Арт был похож на иллюстрацию из книжки о привидениях.
Зубами развязав тесемки на перчатках, Бэтт подошел к раковине и подставил голову под струю. Он смертельно устал — той опустошающей душу усталостью, которая наступает после жестокого, изнурительного боя. Правда, к усталости примешивалась еще и радость победы. Ну и что с того, что сердце глухо стучит в груди, подбородок весь в ссадинах, а левое ухо завтра будет бесформенно распухшим? Он снова пустит в ход свою старую шуточку: «Ухо? Это все моя Эгги, тарахтит в него, что твоя молотилка».
Свои перчатки Бэтт повесил в шкаф, как есть — липкими от крови, но, когда Арт принес ему перчатки Фарли, он аккуратно их вымыл. Половина успеха — в одном лишь контрасте между чистой и окровавленной парами. Стоит этим соплякам увидеть обе пары перчаток, как они уже готовы. Вначале их берет испуг, потом они приходят в ярость, затем теряют способность соображать, тут им и крышка.
Черт бы побрал этого мальчишку О’Брайена: он-таки заставил тебя призадуматься — а сможешь ли ты сам, когда придет время, держаться так же хорошо. Неужели и тебе придется столько мучиться? А может, раз ты вдвое старее, так и загнешься скорее? И кто он будет, тот тип, что совладает с тобой? Нетерпеливый мальчишка с милосердным молниеносным ударом? Или мстительный прожженный ублюдок, который примется нарочно оттягивать твой неотвратимый конец, чтобы подольше насладиться твоими муками и унижением, пока последние минуты не станут вечной пыткой? Или мясник, который сделает из тебя отбивную и изуродует до неузнаваемости?
Бэтт давно подготовил Эгги к подобной возможности. Он не раз повторял ей, что шерифа или помощника шерифа на каждом шагу подстерегает насильственная смерть, и уж если с ним такое случится, то чтобы никому, кроме гробовщика, не позволяла смотреть на его тело. И даже чтобы на похоронах крышка гроба была заколочена. «От моей рожи и при жизни люди шарахались», — сказал он ей, но истинная причина была не в этом. Просто он не хотел доставлять никому удовольствия увидеть себя мертвым, беспомощным, изуродованным — пусть уж запомнят его бойцом…
Черт бы взял этого Фарли! Не успел ты кончить с ним, а в голову уже лезут мысли о смерти, о торжестве врагов. Мысли побежденного…
Чтобы поскорее отделаться от проклятого мальчишки, Бэтт помог Арту кое-как вытереть губкой кровь и влил Фарли в глотку порцию кукурузного виски; тот немного ожил, теперь можно отправить его домой, не привлекая ничьего внимания. Все это делалось молча, без лишних слов. Наконец Фарли обрел способность двигаться. Бэтт выпустил обоих на улицу через другой выход — незачем Эгги их видеть.
Оставшись один, он умылся, причесал волосы и отряхнул одежду; жена, верно, уже ждет на кухне с горячим кофе и домашним печеньем, а на физиономии у нее — покорность судьбе и решимость не подавать виду; ни хвалить, не удивляться, ни расспрашивать, ни ругать, в каком бы настроении Бэтт ни пришел. А ну ее ко всем чертям! И всех остальных тоже! Жизнь — это румяное яблочко, только насквозь гнилое внутри.
Глава 9Предпоследняя капля в чашу
Делегаты конференции безработных в Идальго устроили Хэму такой теплый прием, что это с лихвой вознаградило его за все испытания, выпавшие ему в пути. Начать с того, что выбрался он из Реаты с опозданием; все этот чертов мимеограф — его вдруг заело, пока Хэм печатал бюллетень о процессе. Набралось всего около сотни приличных оттисков, да и те со смазанным рисунком на обложке (на которой изображен полисмен, стреляющий в спину рабочему). Затем, уже на окраине города, где он рассчитывал поймать попутку, ему встретился Уоттерсон — школьник, которому он недавно дал почитать брошюру Ленина «Карл Маркс»; юноша поблагодарил за книгу и сказал, что задавать вопросы он не готов — вещь оказалась трудная, и ему хочется перечитать ее еще раз, но все непонятные места он отмечает и, как только кончит, сразу же напишет Хэму на адрес лавки Старова.
За разговором Хэм упустил две верные возможности уехать, но работа с молодежью, пусть даже из мелкобуржуазных семей, — дело сугубо важное, особенно в Реате, где все они с предрассудками. А юнец явно стоил того, чтобы им заняться. Уже в прошлую их встречу Хэм это почувствовал.
Наконец Хэма подобрал грузовой пикап. Меднолицый, еще не старый фермер за рулем принадлежал к тем anglos, кому пришлось конкурировать в этих краях с местными жителями испанского происхождения. Конкуренция эта велась на самой грани нищеты, но, поскольку англосаксы пришли сюда позже испанцев и не умели толком заставить пустыню родить, им приходилось довольствоваться еще более жалкими крохами, и одного этого уже было достаточно, чтобы винить местных во всех смертных грехах — и глаза, мол, у них вороватые, и на руку нечисты, сплошь лодыри да насильники, и ко всему трусы — нет чтоб сойтись как мужчины на кулаках или пистолетах, все норовят в темноте ножом в спину пырнуть. Дернуло же Хэма ввязаться в спор! Фермер жил в крохотной мормонской деревушке в нескольких милях к югу от Реаты и много чего наслышался о недавних событиях — парней из их деревни набирали в помощники шерифа, парни шли с охотой, и не из-за денег (платят-то сущие гроши), а ради интересу — куда забавней, чем голубей стрелять: врывайся сколько хочешь в дома этих мексикашек, выкидывай их целыми семьями на улицу — кто кричит, кто плачет, кто без штанов, а уж девки — девки смачные и сразу готовы, это ему точно рассказывали… А что думает про это дело Хэм? Ему не довелось побывать в помощниках?
Хэм по опыту знал, что стоит людям такого сорта выложить, кто ты, как от растерянности они миль пятьдесят так и едут с раскрытым ртом, а затем любопытство берет верх, и тогда начинаются расспросы про коммунизм. Фермер, однако, сперва решил, что его разыгрывают — слишком уж Хэм походил на американца, чтоб быть красным. Но когда поверил, тут же остановил свой грузовичок — черт-те где, прямо посередке пустыни, — вытащил из-под сиденья монтировку и велел Хэму убираться.
— Дай бог, чтоб всякий в господа нашего Иисуса Христа веровал, как я верую, — произнес он с расстановкой. — А только нигде во всей Библии и слова не сказано, что христианин должен помогать убийце от суда сбегать. Так что я на душу греха брать не буду.
Хэм от неожиданности даже оторопел. Если бы не тысячи причин, по которым ему нельзя было опаздывать, он бы и слова не проронил в свою защиту.
— Никто и не сбегает, — сказал он. — Во время беспорядков меня не было в городе. Шериф Боллинг это знает. Он сам неделю назад выпустил меня из тюрьмы. Хотите, остановимся у ближайшего полицейского участка, и пусть позвонят мистеру Боллингу. Он подтвердит, что против меня нет никаких обвинений.
Губы фермера медленно зашевелились. Тяжкая мыслительная работа отражалась на тупой медной физиономии. Поразмыслив, он решил не поддаваться на уловки нечистой силы.
— А ну, вылазь! — повторил он.
До индейской деревушки оставалось добрых пять миль. Придется там и заночевать: уже начало смеркаться, и из низин тянуло промозглым холодом. Но фермер не соглашался подвезти даже эти пять миль, так что ничего не оставалось, как проглотить обиду и вылезти из кабины.
К тому времени, как Хэм наконец доплелся до поселения, пачка бюллетеней так оттянула руку, будто их отпечатали на свинцовых листах. Никто за всю дорогу не остановился, хотя он и голосовал. То ли водители с наступлением темноты боялись одиноких пешеходов, то ли думали, что ему недалеко, и не хотели терять времени; так или иначе, машины, оглушая его лязгом металла и ревом клаксонов, проносились мимо со скоростью шестьдесят миль в час.
В поселке он долго разыскивал какого-нибудь индейца, который говорил бы по-английски (ночью и эти с подозрением смотрели на белого). Наконец одна толстая босоногая индианка окликнула его гортанным возгласом: «Эй, Джон!» — точь-в-точь как белые окликают индейцев в водевилях. Он поужинал вместе с индейцами густо наперченным варевом из козлятины, вытаскивая руками из общего котла обжигающие куски, а потом женщина бросила на глиняный пол пару овечьих шкур и показала знаками, что это его постель. Под взглядами всего семейства — смышлено-серьезными у круглолицых ребятишек и лукавыми у морщинистых стариков — Хэм завалился на шкуры. Он успел подумать, как странно лежать вот так, среди людей эпохи неолита, и одновременно составлять речь к жертвам самой высокоразвитой промышленной цивилизации, но тут усталость взяла свое, и он крепко заснул.
На рассвете ему набили карман кукурузным хлебом, похожим на скомканную туалетную бумагу, но упругим, сытным и приятным на вкус. Хэм не знал, как и отблагодарить. Ясно было одно: расплачиваться деньгами нельзя. Хорошо бы им что-нибудь подарить, но что? У него даже перочинного ножа нет. Наконец он отыскал в кармане автомобильчик, приготовленный в подарок детишкам Хейлы Рескин. Игрушка имела огромный успех, и не только у маленькой девочки, но и у стариков — впервые настороженное выражение сменилось у них приветливой улыбкой.
Утренний холод пробирал до костей, а северный ветер, все еще дувший вдоль шоссе, рвал изо рта белые струйки пара. Чтобы согреться, Хэм решил пройтись пешком.
Его подобрал первый же грузовик, но довез только до поворота на бирюзовый рудник. Не везло ему с попутками — каждый раз подвозили лишь часть пути, но вообще-то сажали охотно, и, сменив три грузовика (легковушки не останавливались), он наконец добрался до Пласа-де-лос Кабальерос в Идальго.
Выудив из урны на углу площади утренний выпуск компостельской «Таймс» и сэкономив таким образом пятак, Хэм направился к Греку чего-нибудь съесть и выпить чашку кофе. Уже складывая газету перед тем, как тащиться наверх, к Испано-американскому залу, он вдруг обратил внимание на крохотную заметку, датированную вчерашним числом. Заголовок был такой:
ПОЛИЦЕЙСКИЕ РАБОТАЮТ —
РАЗГОНЯЮТ БЕЗРАБОТНЫХ.
В заметке говорилось, что «городские власти» решили арестовать всех «иногородних делегатов», прибывающих в столицу на «так называемую конференцию безработных». Конференция должна открыться завтра (то есть сегодня), но уже имеются сведения, будто делегаты «отказываются в ней участвовать» и «возвращаются восвояси». Хэм вновь оторопел — второй раз за сутки.
— Это что, правда? — спросил он Грека. Но Гэс, как всегда, был настроен радужно.
— Брось. Тут не Реата. Не дрейфь, будет тебе конференция. Кой-кто уже ко мне заглядывал, я ведь их за милю узнаю — ходят, точно у них на заду плакат пришлепан: «Дай пинка — я безработный».
Его раскатистый хохот слегка успокоил охватившую Хэма тревогу. Во вчерашнем вечернем выпуске идальговского «Демократа» об арестах не было ни слова — напротив, Спиди в своей колонке лаконично извещал, что конференция состоится. И все же, пока Хэм, тяжело дыша, взбирался со своей пачкой всю эту милю вверх, на душе у него скребли кошки. Не мешало бы плотнее подзакусить, подумал он, ведь придется сидеть в председательском кресле часов двенадцать.
Булыжная мостовая перед зданием была забита старыми автомашинами, пикапами и крытыми фургонами, в которых валялись кульки с провизией и рваные бумажные одеяла — приехали, видно, целыми семьями. Но впечатление, будто собралось много народа, оказалось обманчивым, стоило только открыть дверь. Иногородних на первый взгляд было от силы человек пятнадцать-двадцать. В основном в зале сидели местные: члены ЛЕСИАР да богема дока Панси, пришедшая потолкаться среди пролетариата, — хорошо, если сотня наберется. Видно, заметка в компостельской «Таймс» — и бог знает, сколько подобных заметок в других провинциальных газетах, — сделала свое дело: многие делегаты остались дома.
Вскипев, Хэм подтянул джинсы и решительно зашагал по проходу.
Лидия что-то говорила с трибуны. Она остановилась на полуслове и радостно объявила:
— А вот и товарищ Хэм!
Тогда-то собравшиеся и устроили ему такую овацию, что он сразу забыл о всех невзгодах в пути. Так себя почувствовал, будто только что вышел из спального вагона.
Легко вспрыгнув на сцену, он пожал Лидии руку и повернулся лицом к публике.
Старый зал, как и большинство залов в этих краях, был ужасно неказист и мрачен — оформительская группа Лурд Сины ничего не смогла тут поделать. Ни свежая побелка, ни потрепанный американский флаг за трибуной не могут скрыть унылых глинобитных стен. Потолочные балки — все равно сухие потрескавшиеся бревна, сколько ни цепляй к ним цветных бумажных лент. Над проходом болтаются голые лампочки на толстых витых шнурах. А как неудобны скамейки, Хэм знал по личному опыту.
Опуская на пол потрепанные в дороге бюллетени, Хэм вдруг с досадой обнаружил аккуратненькую стопку прекрасно отпечатанных брошюрок под названием «Обзор событий в Реате». В них было по четыре страницы, а профессионально сделанный цветной рисунок изображал ковбоя с надписью ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ, который набрасывал лассо на теленка с надписью ФАКТ и одновременно давал пинка уродливой собаке, на которой было написано ЛОЖЬ. Брошюрки, надо думать, выпущены новым комитетом защиты, созданным Хогартом.
С досады Хэм даже покраснел. Милая шутка, ничего не скажешь. Хоть бы догадались сообщить. Какого же черта он столько времени гнул спину над мимеографом да от самой Реаты тащил на себе тяжелую пачку…
Посмотрим еще, с чем его едят, этот «Обзор».
— Потерпите минутку, — обратилась Лидия к слушателям, — товарищ Тэрнер добирался из Реаты двести миль — дайте ему отдышаться.
Она взяла Хэма за руку и отвела в глубь сцены.
— До чего же я рада, что ты наконец приехал, — шепнула она. — Я уже начала бояться, что мне одной придется все расхлебывать.
— Сколько зарегистрировалось? — спросил Хэм.
— Сорок пять. Но иногородних только четырнадцать.
— А правда, что кого-то арестовали?
— Остановили у въезда в город один крытый фургон, не бродяги ли, — усмехнулась Лидия. — Спросили, куда едут, зачем, да с тем и отпустили. Это все местная Торговая палата распускает слухи, чтобы отпугнуть делегатов. Только здесь-то эту утку напечатать не посмели — боятся, как бы ЛЕСИАР не задал им жару.
— Какая повестка?
— Та, что предложил ты. Вначале твое вступительное слово. Затем сообщения делегатов о положении на местах. Третий пункт — обсуждение наших требований. Четвертый — поход к Капитолию, чтобы передать их губернатору…
— А захочет он нас принять?
— Согласился, примет делегацию сегодня в пять вечера. Сансон де Бака с ним договорился.
— Вы разговаривали с сенатором де Бака?
Лидия поморщилась.
— В комитет по защите он войти не захотел. И денег не дал. Зато сказал, что собирается расследовать, как соблюдаются в Реате законы… правда, только будущей зимой, когда соберется конгресс. Не робейте, говорит, если что надо, обращайтесь без всякого стеснения!
— Думаешь, он покажет нам губернатора?
— А я почем знаю? — лукаво улыбнулась Лидия. — Ты же сам мне когда-то объяснил, что власти — это лишь исполнительный орган вражеского класса.
— Если и примет, то это будет чистой воды демагогия, — кисло ответил Хэм и не удержался от вопроса: — Слушай, а этот «Обзор», как он?
— Да так… более или менее. Малость слабоват по части классовой борьбы. Больше всяких абстрактных рассуждений.
— Так я и думал. Сплошь форма и никакого содержания.
— Я толком и не читала, он только сегодня вышел. А в чем дело, Хэм? Может, ревнуешь?
Поделом, сам напросился. А все-таки приятно, что комитет снял с его плеч хоть эту заботу.
Лидия подошла к трибуне, чтобы представить Хэма перед тем, как дать ему слово, а он тем временем смог набросать план выступления. Основная цель конференции — подчеркнуть связь между безработицей в штате и необходимостью встать на защиту шахтеров Реаты. Идея тут такая: сплотившись, реатинские рабочие добились повышения пособий по безработице и расширения общественных работ, тогда хозяева решили расправиться с их организациями и снова урезать пособия — выкинули шахтеров из их домов, расстреливали и пытались запугать террором. Рабочие не бросили борьбу, но им нужна помощь, и помочь им — наш долг, поскольку сокращение пособий в Реате повлечет за собой сокращения по всему штату. Поэтому всем безработным необходимо выступить в поддержку своих собратьев из Реаты, потребовать справедливого суда и освобождения обвиняемых, чтобы они могли продолжить борьбу, ну и так далее.
Да, не забыть до перерыва избрать постоянный комитет, который зимой, во время сессии конгресса, созовет следующую конференцию.
А как насчет пожертвований? Сбор лучше всего провести после выступлений делегатов с мест: голод, дети ходят в школу босиком, женщины пытаются прокормить семью на 15–20 центов… Хэм так наслушался этих трагических рассказов, что они уже не умещались в голове, но каждый раз, объезжая свой район на попутках, он узнавал все новые и настолько ужасные истории, что их не могла бы изобрести даже самая мрачная фантазия — например, про умершего с голоду старика, которого наполовину съела его собственная оголодавшая собака… или про беременную женщину, которой из-за какой-то формальности отказали в пособии и которая прямо в продовольственном складе потеряла сознание и на мешках с благотворительной мукой родила, а затем умерла от кровотечения, испортив при этом больше муки, чем могла бы съесть вся ее семья в течение года…
Так. Лучшего перед сбором пожертвований и не придумаешь… «Те деньги, что мы здесь соберем, никого от голода не спасут, но они сделают другое: покажут людям, как надо объединяться в общей борьбе, как сражаться и побеждать. Вот когда вы этому научитесь, товарищи, вам будет принадлежать эта благословенная земля и ее богатства. А их хватит на всех…»
И маскироваться сейчас ни к чему. Наоборот. Пусть каждый, уходя отсюда вечером, знает, что коммунистическая партия — это единственная партия, которая защищает безработных, требует создания рабочего правительства, выступает против войн и кризисов, за победу социализма. Такой случай упускать нельзя. Хэм твердо верил, что, как только американские рабочие воспримут теорию социализма, их уже не остановишь на полпути. Да во всем социалистическом мире, черт возьми, не будет тогда более практичных, деловых и надежных социалистов! Хэм надеялся дожить до этого времени.
В его размышления ворвались аплодисменты. Лидия кончила говорить и стояла, протянув к нему руку.
Подняться со стула и разогнуть поясницу оказалось неожиданно тяжело, и, направляясь к трибуне, Хэм загадал желание — пусть Панси пригласит его на обед и вновь, как год назад, щедро угостит копченой селедкой с яйцами — незабываемое блюдо…
В четвертом ряду сидел Отто Балзер и что есть силы лупил в ладоши, пытаясь устроить дурацкую «овацию», какую можно услышать по радио, когда транслируют съезды республиканской партии. Хэм поднял руку. Оставшись в одиночестве, Отто сдался.
— Товарищи, друзья. Разрешите мне как уполномоченному Коммунистической партии США по округу Рокки-Маунтин приветствовать всех собравшихся на первую в нашем штате конференцию безработных. Мы всем здесь рады, включая республиканцев. Но организовала и финансировала эту конференцию Коммунистическая партия, поэтому я и выступаю в качестве временного председателя. Позднее мы создадим Совет безработных, и тогда вы сможете выбрать постоянным председателем кого пожелаете.
Пока я хочу задать всего один-единственный вопрос: зачем мы здесь собрались? Почему среди нас так много безработных? Что нам делать? И можно ли вообще надеяться что-то сделать?.. Что вы сказали, товарищ?
Чтобы привлечь внимание, Хэм пустил в ход один из своих любимых приемов — притворился, будто кто-то из слушателей его перебил.
— Вам кажется, будто это не один вопрос, а целых пять? И вы совершенно правы — вам это только кажется.
Все рассмеялись. Он овладел аудиторией.
— На первый взгляд вопросов действительно много, но на самом деле — только один. Один-единственный, — повторил он, — и на одну тему. Эта тема — капитализм. Капитализм — вот что заставило нас с вами собраться сегодня в этом зале. Капитализм — вот виновник того, что среди изобилия и богатства на нашу долю достаются лишь нищета и безработица. Капитализм — вот причина, из-за которой нам совершенно необходимо изменить мир…
Только спустя тринадцать часов, когда уже прозвучала тридцать одна речь, Хэм признался себе в том, как сильна была его тревога за успех конференции, как сильно он боялся, что вся затея прогорит и станет той последней каплей, которая переполнит чашу его выдержки; да разве в нем дело, когда может рухнуть вся организация — горстка усталых тружеников, надрывающихся из года в год в попытке всколыхнуть этот штат размером с Италию. Неужели придется начинать опять с самого начала? Но мог ли он предвидеть, когда перед отъездом на денверский пленум рассылал приглашения на конференцию, что борьба в Реате разгорится таким ярким пламенем, перед которым все прочее потускнеет?
Планируя конференцию, Хэм собирался привлечь внимание к ужасающим условиям жизни, не так заметным из-за внешней пассивности масс, и тем самым (вот она — диалектика) нарушить эту пассивность. Беспорядки в Реате сделали это лучше него, зато конференция, лишившись цели, как бы повисла в воздухе. И Хэму предстояло создать эту цель, связав ее с защитой рабочих, судьба которых волновала всех. Нужно на примере реатинских событий раскрыть делегатам глаза, и тогда, возвращаясь по домам, они разнесут зерна правды по всем уголкам штата. Но для этого необходимо, чтобы пребывание в Идальго произвело на участников сильное впечатление, надолго врезалось в память. Только в этом случае зерна дадут ростки и появятся новые Советы безработных, которые включатся в борьбу и за освобождение рабочих Реаты, и за повышение пособий.
Самым памятным событием может оказаться встреча с губернатором, если ее соответствующим образом обставить. Хорошо, если бы в Капитолии произошло что-нибудь вроде открытой стычки между рабочими и властью. Следует позаботиться об этом. Но вышло так, что Хэму даже не пришлось ввязываться в спор. Услыхав требование обеспечить всех участников конференции бензином на обратную дорогу, губернатор Хьюи пришел в ярость, а Джек Гальегос с ребятами из ЛЕСИАР пригрозил устроить сидячую забастовку прямо в шикарном губернаторском кабинете. Холуи было бросились за полицией, и в воздухе запахло грозой, как вдруг в последний момент прилизанный секретаришка шепотом напомнил губернатору о каком-то неиспользованном фонде, и глядишь — откуда ни возьмись появились талоны на бензин. Более памятное и впечатляющее происшествие трудно и придумать — решительность масс принесла плоды!
После всего этого вечернее заседание грозило стать смертельной скучищей. Помешали, к счастью, два незапланированных эпизода.
Как раз посередине рассказа Лидии о реатинских событиях какой-то психованный однорукий легионер принялся вопить, что все это лживая пропаганда, а на самом деле «красные» пытались учинить в Реате «вооруженный бунт», «свергнуть законные городские власти и завести Советы» — короче говоря, чуть ли не слово в слово шпарил по передовице из «Лариат».
Хэм подумал, уж не подослали ли его из Реаты, чтобы заварить кашу. Ухо в таком случае надо держать востро. Чем больше провоцируют, тем меньше поддавайся. Положение щекотливое.
Джек Гальегос, избранный постоянным председателем, по неопытности позволил крикуну разойтись вовсю, на что члены ЛЕСИАР ответили свистом. Призывы Джека к порядку тонули в общем гаме, а тут и Отто подбавил, завопив: «Да вышвырните вы эту скотину за дверь!» (Можно представить реакцию газет на такое обращение с ветераном войны, к тому же инвалидом!) Половина делегатов повскакала с мест и столпилась вокруг дебошира, и тут уж Хэму пришлось прыгнуть на сцену и напомнить собравшимся, что «джентльмен» имеет полное право быть выслушанным, если, разумеется, ему есть что сообщить, и пусть-ка все займут свои места.
Такой жест шел вразрез со всеми представлениями провокатора о коммунистах, и он сознался, что во время беспорядков не то что в переулке, а и в самой Реате не был.
— Понимаете, товарищ, — обратился к нему Хэм, — мы пытаемся узнать здесь факты, именно о них рассказывала сейчас миссис Ковач — ведь она видела события своими глазами. Но у нас здесь не суд — мы готовы выслушать даже показания из вторых рук, лишь бы они были честными. И хотя вы не делегат, мы готовы предоставить вам слово. Как, товарищи, не возражаете?
Может, и не стоило называть этого типа товарищем (У легионеров, правда, такое обращение тоже в ходу) — в общем, псих снова завелся: мол, все вы тут «красные» и «погодите, на насилие мы вам ответим насилием», мол, всякие пришлые иностранцы, которым тут не нравится, могут убираться, откуда приехали, а что до него лично, так «он в этом гнезде предателей лишней минуты не останется и сообщит, кому следует, что здесь происходит».
Под свист и улюлюканье он вышел из зала. Хэм успокоился: типичный приемчик этих зубров — боднуть и уносить ноги. Можно представить себе завтрашнюю компостельскую «Таймс» — «ИНВАЛИД ВОЙНЫ ГЕРОЙСКИ ЗАЩИЩАЕТ ОТ КРАСНЫХ ЧЕСТЬ ФЛАГА». Но зато вместо двух-трех строчек на последней странице конференция попадет на первую полосу. А на делегатов обвинения не подействуют — сами все видели, скорее они возмутятся и примутся отстаивать правду. Да и интеллектуалы из салона Панси тоже, считай, напишут парочку писем в «Таймс», чтобы опровергнуть «ложную информацию». Так что провокация, решил Хэм, принесет больше пользы, чем вреда.
А вот второе происшествие, под самый конец заседания, было совсем неожиданным. Хэм уже приготовился внести предложение о перерыве до завтра, как вдруг в последнем ряду поднялся пожилой ранчеро и на испанском языке попросил позволения сказать несколько слов. Сегодня днем, заявил он, на него произвело глубокое впечатление…
Кто-то из делегатов, словно вторя мыслям Хэма, отозвался громким стонущим вздохом.
— Простите, товарищ, — прервал Хэм, — но сейчас не время возвращаться к тому, что было днем. Скоро полночь…
Ранчеро — он был высокого роста, с брюшком, с седой бородкой клинышком — продолжал говорить, словно ничего и не слышал. Хэм попросил Стива Сину переводить.
— Он просит извинить его, — объяснил Стив. — Но это, говорит он, очень важно всем, потому что…
— Пусть назовет себя. Кто он, делегат? Из какого округа или города? Чем занимается?
Стив повторил вопросы и перевел ответы.
— Я не делегат. Я только приехал навестить внука, он живет в этом пуэбло[135] (дружный смех). Я приехал несколько дней назад, из деревни приехал, моя деревня далеко отсюда, в округе Сан-Исидро, называется Plaza de los Cuatro Ritos — Четыре ручейка. Зовут меня Непомусено Инохос. Я фермер, а также Mayordomo de la Acequia Madre — смотритель оросительного канала Пресвятой Девы. Кроме того, я Hermano Mayor de los Hermanos Penitentes — старейшина тамошней общины Кающихся Братьев. А еще член комитета демократической партии нашего округа.
От такого обилия титулов брови слушателей полезли вверх.
— Простите, что я выставляюсь перед вами таким важным человеком. Просто хочу показать, что я не новичок в политике. Всю жизнь я имею дело с политикой и всю жизнь слышу — мы то сделаем для народа, мы это сделаем для народа… Ну а потом, когда народ выберет этих людей, они забывают про него, они и то делают, и это делают — но для самих себя. Однако сегодня я такой лжи не слышал. Ни одного раза. Нет. Все, что я слышал от сеньора, длинного, как стручок перца…
— Он еще и красный, как перец, — вставил Стив под общий хохот и, повернувшись к Хэму, сказал: — Это он о тебе, Хэмон.
Старейшина Кающихся Братьев серьезно кивнул и продолжал:
— И от сеньоры его жены, которая красива, как цветок Никарагуа…
— Ничего подобного, — не согласилась с переводом Стива женщина из ЛЕСИАР. — La flor nicaragua — это вовсе не цветок Никарагуа, это бальзамин, он и в наших краях растет.
— Ладно, пусть бальзамин, — ворчливо согласился Стив, — что я, садовник?
Хэм воспользовался паузой:
— Объясни ему, что муж миссис Ковач сидит в тюрьме, он один из тех арестованных шахтеров, которым мы хотим помочь.
Выслушав Стива, ранчеро серьезно кивнул.
— Он говорит, — продолжал переводить Стив, — вы так хорошо работаете вместе и так подходите друг другу, что он, понятно, решил, будто вы esposos, супруги. И вот что он еще говорит: всю мою жизнь — а мне уже семьдесят шесть — я имею дело с политикой, но первый раз в жизни я вижу, чтобы люди так объединялись. Много раз я слышал раньше слова «братья» и «сестры» и даже companeros, компаньоны, или compadre, — не знаю, как это перевести…
— Кум, — подсказал кто-то из мужчин.
— Задушевный друг, — поправила женщина.
— Пусть так, — согласился Стив, — и вот я слышал эти слова, говорит он, но разве люди были вместе… никогда, почти никогда. На собраниях по поводу орошения всегда говорят: чтобы была вода, надо бороться… бороться против другой деревни… против других фермеров, против наших parientes, наших родичей… против наших соседей. На собраниях демократов я слышу, что мы должны бороться против республиканцев, победить их и отобрать у них их места в Капитолии. А на собрании ветеранов мне всегда говорят, надо бороться против «красных», бить их или даже убивать, и пусть убираются туда, откуда пришли. И даже когда я прихожу к себе в церковь (он имеет в виду свою Penitente morada), мне говорят, чтобы я остерегался этих язычников, этих протестантских anglos — гнать их, мол, надо, камнями их побить и даже перестрелять. Всегда одно и то же: бороться, бороться, бороться… против, против, против… ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть!..
Речь старика производила впечатление; Хэм мог судить об этом и по растущему пафосу, с каким ее переводил искушенный в публичных выступлениях Стив, и по раздавшимся аплодисментам.
Но оратор словно и не заметил оваций; такие невидящие и мечтательные глаза могли быть у вдохновенного библейского пророка, глашатая святой истины. Несколько фраз пропали в шуме аплодисментов.
— …но сегодня я слышу здесь слово «союз», и на самом деле имеется в виду junion; я слышу слова hermano и hermana, и вы действительно — братья и сестры. И еще я слышу новое слово camarada, товарищ. Я еще в жизни не слышал, как люди говорят такое слово друг другу, и оно наполняет меня великой радостью, ибо я вижу и слышу людей, ставших словно один человек. В первый раз за всю жизнь я чувствую, что все стоят за меня, а не против меня. Будто в каждом здесь частица меня самого, и каждый из нас — от чресел господних. И я верю, красная религия — это правильная религия. Я вот всегда думал — мир больной, но сейчас я думаю, что он выздоровеет через этот союз, через это братство… через эту великодушную любовь к невинным узникам, к беднякам, ко всем голодным, к несчастным старикам, оставшимся одинокими, потому что умерли все, кто был дорог их сердцу.
В прежние дни (так он говорит) я всегда работал один, потому что не было этого junion, не было этого союза, и я сделал мало для своего народа. Но теперь я вижу этот союз, я знаю про него и радуюсь, что на закате жизни смогу больше помочь моим братьям, чем на заре, когда я был молод и силен.
Поэтому, говорит он, позвольте поблагодарить вас за это, а также за то, что ему позволили высказать, что было на душе; он от всего сердца готов сделать все, о чем бы вы ни попросили, и еще раз благодарит, спасибо.
Аплодисменты прозвучали приглушенно и робко, слушатели, казалось, не были уверены в их уместности. И в самом деле, подумал Хэм, самоуверенным городским сорвиголовам из ЛЕСИАР старик должен показаться средневековым испанцем, их предком, воскресшим, чтобы напомнить о вековых традициях простодушного и почтительного благочестия…
— Ну что тут можно добавить? — сказал Хэм, когда Джек наконец заметил его поднятую руку и предоставил ему слово. — Разве только то, что теперь всем нам понятнее смысл нашего великого лозунга: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
Воскресный заголовок компостельской «Таймс» вопреки ожиданиям Хэма оказался вовсе не избитым штампом о герое-инвалиде, защитившем честь флага. Хэм все еще боролся с искушением понежиться на шелковых простынях, когда муж Панси принес ему в комнату для гостей газету и чашечку очень крепкого кофе. Панси так и не ложилась, сказал Пирс. Она и сейчас на ногах, ухаживает за ночевавшими здесь делегатками, снабжает их бумажными полотенцами, мылом, губной помадой, зубной пастой, аспирином и салфетками…
Воскресенье Хэм всегда посвящал всяким мелочам, до которых в повседневной горячке не доходили руки, и, еще лежа в постели, он составил в уме список дел на сегодня: поинтересоваться, чем, кроме «Обзора», занимался комитет по защите (кстати, надо бы прочесть эту брошюру повнимательней, небось полным-полно всяких уклонов и искажений); затем познакомиться с юридическими аспектами процесса, особенно с угрозой высылки людей из страны — похоже, никто, кроме Лео Сивиренса, не придает ей значения; да еще надо потолковать с Лидией — насчет сенатора де Бака, ее выступлений и прочих планов, которые могли у нее появиться со времени последнего разговора в Реате. Но только он увидел в газете кричащий заголовок, как все эти мелочи выскочили из головы.
ОРУДИЕ УБИЙСТВА НАЙДЕНО!
— Вы ведь, кажется, останавливались в этом доме? — спросил Пирс, показывая на подзаголовок:
Хэма прошиб холодный пот. Вот она, фальшивка, угроза которой вечно маячила над его головой. После событий в Реате он ожидал ее чуть ли не со дня на день.
Хэм быстро пробежал бьющую на эффект заметку, а затем и опровержение, сделанное для печати Лео Сивиренсом (опровержение перенесли на седьмую страницу, где оно, как иголка в стоге сена, затерялось среди бесчисленных объявлений). Лео заявлял репортерам, что считает обыск «неуклюжим фарсом, разыгранным, чтобы подпереть пошатнувшееся обвинение». Об этом «красноречиво свидетельствует» следующий факт — так называемое «орудие убийства» оказалось на самом деле ружьем двадцать второго калибра, — «детской игрушкой, из которой только по воробьям стрелять», тогда как всем известно, что пули, извлеченные из убитых и раненых во время «нападения полиции», были сорок пятого калибра.
Хэм почувствовал, что снова может дышать. Грубая работа. Явно перестарались.
Он встретил взгляд Пирса и усмехнулся:
— Недурно, а? Ухлопать из паршивой мелкокалиберки шерифа да еще ранить в придачу помощника? Бьюсь об заклад, вы и не подозревали за мной таких способностей?
— Когда решите позавтракать, милости просим. Плебс уже за столом. А газету я вам оставлю.
Хэм неприязненно глянул ему вслед. Дело было не только в подковырке про плебс. Просто этот тип терпеть его не может; нашел себе тепленькое местечко с куском хлеба и теперь боится, как бы Хэм, эдакий коварный искуситель, не сагитировал дока Панси отдать свои деньги рабочим, а его, Пирса, вышвырнуть к чертовой матери на улицу; впрочем, будь у Хэма надежда, что такое возможно, он бы и минуты не колебался.
Он прочел заметку во второй раз, уже более внимательно. «Получив сведения о тайнике с оружием (из неназванного источника), — сообщало Юнайтед Пресс, — специальная группа под руководством помощника шерифа Клайда Фоунера «с ошеломляющей внезапностью» появилась у домика Ковачей. Хотя в доме не было ни души, группа все же сумела «проникнуть внутрь» (отворив незапертую дверь, усмехнулся Хэм) и «быстро разыскала оружие, хитроумно запрятанное на чердаке под стропилами». Кроме того, была обнаружена наполовину пустая коробка патронов, но «у полиции пока нет данных о том, как недостающие патроны были использованы».
Поднять такой шум и кончить таким пшиком! Просто с ума посходили — так хочется отыскать у рабочих хоть какое-нибудь оружие.
Но о папке Хэма, спрятанной в золе под очагом, не говорилось ни слова. В ней лежали заметки с денверского пленума, о котором, кстати, он так и не успел сделать доклад. В основном речь шла о новой линии партии на создание единого фронта с социал-демократами и «лидерами» АФТ — ничего такого, что бы он, как говорится, постеснялся показать своей бабушке. Вот записи Лео — другое дело. Попади они в руки обвинения…
Внезапно Хэм понял. Вот она, истинная цель обыска: хотели выяснить, что именно известно защите об убийстве Гилли, хотели захватить конспекты бесед Лео со свидетелями, — словом, любой ценой разузнать тактику защиты на предварительном слушании.
А нашли они то, что искали?
По зрелом размышлении Хэм решил, что вряд ли. Судя по газете, во время обыска Лео дома не было. А Лео со своим портфелем не расстается ни на минуту; он как-то объяснил Хэму, что портфель свидетельствует об его профессии и спасает от грубого обращения, а то ведь в своей грязной рубашке и засаленном костюме он выглядит сущим бродягой. К тому же портфель заменял Лео контору, и он всегда запирал его маленьким медным ключиком — если кто откроет, то можно возбудить дело о краже со взломом или что-нибудь в этом духе.
Впрочем, была и другая причина радоваться, что Лео во время обыска отсутствовал. Попадись он им под руку, его могли бы избить или просто припугнуть, и тогда он бы, чего доброго, со страху запил — недельки так на две. Но по заявлению для печати видно, что Лео был трезв как стеклышко. Даже хорохорился. Он, видно, тоже считал, что обыск свидетельствует о полном отчаянии Кортеса, Мэллона и Соумса.
Хэм залпом допил кофе. Какого черта он тут разлеживается до девяти утра? Новость важная. Надо обсудить ее с Хогартом. И особенно с Лидией — ведь обыскали-то ее дом, а ружье принадлежит ее сыну. А ну, кончай валяться, Хэмилтон!
Сейчас надо на скорую руку позавтракать с делегатами, посюсюкать с Панси — за то, что так для них старается, — и в путь.
Кто сказал, что это скверная новость? Если обвинению приспичило сесть в лужу, так прикажете слезы лить? Да, но, пока он просматривал статью, что-то еще зацепило его… А ну-ка поглядим еще раз.
Он нашел это сообщение не сразу; оно оказалось рядом, в колонке местной хроники, — всего две строчки о том, что мисс Присцилла Армор заболела и лежит дома в тяжелом состоянии.
Tia[136] Присцилла! Хэм почувствовал укоры совести. Он так и не нашел времени поблагодарить ее за все, что она сделала на похоронах Кресенсио. Только бы он приехал туда не слишком поздно. Что ж, вот и еще причина возвратиться на свой пост поскорее. Док Дель Бондио, надо думать, не пустит его к ней, но старая няня никогда еще не отказывалась передать весточку. Надо будет попробовать…
Глава 10На ступеньках
Никогда еще, с тех пор как Лидия была девчонкой, время не летело для нее настолько стремительно. К концу недели они с Хейлой подружились так, как дружат только в юности — всем сердцем, без оговорок, без секретов.
До Хейлы у нее не было среди евреев хороших знакомых (она, конечно, знала в Реате маленького портняжку, но ровно настолько, чтобы сказать «здравствуйте» или «как поживаете?»), и теперь Лидия поняла, что много потеряла. Такую чуткость, такое душевное богатство и жизнерадостность не то что среди anglos, даже среди испанцев не каждый день встретишь. А послушаешь рассказы про семью Хейлы и их соседей по еврейскому гетто в белорусском городишке — и сразу веришь, что и все они были наделены таким же живым умом, такой же тягой к знаниям и таким же умением… умением уживаться с людьми? Нет, тут что-то большее… скорее умение раскрывать свою душу. Это вроде такой любви, которая, несмотря на ссоры, остается страстной и никогда не переходит в равнодушие.
Хейла не была стопроцентной американкой, и это только усиливало ее обаяние. Она так и не научилась скрывать или сдерживать чувства. Свою речь она подчеркивала жестами, но в отличие от других европейцев, которых знала Лидия (француженки Миньон или своей покойной матери — славянки), у Хейлы в разговоре принимали участие не только выразительные руки, но и все тело, даже волосы, которые она то с вызовом откидывала назад, то в притворном смущении стряхивала на лицо. Речь ее была пересыпана еврейскими словечками, и она всегда с удовольствием их растолковывала. Вся она была искренней, темпераментной, бесцеремонной, и это сочетание служило полезным противовесом всегдашнему суровому самоконтролю Лидии. Нет, такая женщина, как бы ни любила она покойного мужа, просто не имеет права оставаться вдовой.
За эти несколько дней Лидия убедилась в том, что раньше понимала лишь теоретически, — у всех рас и народов есть какие-то свои особые черты, без которых братство людей было бы беднее.
Их дети стали такими же неразлучными. Мики каждое утро провожал Милта целую милю до школы, а после уроков встречал у школьных дверей — лишь бы провести еще час вдвоем. Лидии не хотелось и думать, что, если Майка после предварительного слушанья выпустят, ей на этой же неделе придется увезти сына назад в Реату. Хорошо еще, что отец скрасит ему горечь возвращения в «Содом и Гоморру на реке Пуэрко» — так назвала их городок Хейла.
После того как в Реате обнаружили «орудие убийства» — мелкокалиберку Мики, — там, по словам газет, начались новые облавы, позволившие «выловить» (словно речь шла о сардинах) еще семнадцать подозреваемых. Из тех же, кто был задержан ранее, шесть человек выпустили, зато внезапно арестовали и отправили в тюрьму женщин и стариков, которых прежде оставили на свободе, запретив им выходить из дому. Лидия ни капли не сомневалась, что и Конни, и Елена ослушались приказа «сидеть дома и воспитывать собственных детей». Особенно Конни — изо всего бюро в Реате осталась только она, и к тому же именно ей было поручено следить за помощью безработным. Уж кто-кто, а Конни в такую минуту не станет отсиживаться у домашнего очага. Ее арест был предрешен с самого начала.
Одних арестовывали, других выпускали, и после всех этих перетасовок никто уже не мог сказать, сколько человек задержано, где они сидят и какие обвинения им предъявлены. Репортеры сознавались, что вконец запутались, и намекали, что даже прокуратура не располагает точными данными. Поэтому, когда судья Бек предложил перенести слушание с понедельника на среду, обе стороны с готовностью согласились.
Хотя освобождение Майка откладывалось еще на два дня, Лидия смирилась с отсрочкой. Она задалась целью уговорить хотя бы один из местных профсоюзов послать в суд своих представителей. Ведь стоит рабочим самим побывать в суде, как им сразу станет ясно, что это не просто уголовное дело, а покушение на их права: не так уж важно, в конце концов, кто именно убил шерифа, важно, кто попрал конституцию и сделал убийство неизбежным.
Но попасть на заседание в обуржуазившийся профсоюз, чтобы просто изложить там факты, оказалось ничуть не легче, чем вскрыть банковский сейф, а уж времени требовалось куда больше. Профсоюзы в Льяно и Компостелле отказали ей наотрез. Оставалась последняя надежда — профсоюз плотников в Идальго, да и то лишь потому, что у Хейлы там был приятель — застенчивый долговязый парень по имени Лесли Уизерс; среди рабочих-anglos он выделялся тем, что ближайшим его дружком был испанец Стив Сина.
Когда Хейла спросила его, нельзя ли Лидии выступить собрании — десять минут, только факты и никакой пропаганды, — Лесли ответил, что предвидит трудности. Он должен для этого придумать какой-то повод.
— Да неужто? А как же свобода слова, «Билль о правах» и всякое такое? — язвительно спросила Хейла.
Бедняга был ужасно обескуражен, и Лидия догадалась, что ему очень не хочется выглядеть в глазах Хейлы простофилей. Дело в том, объяснил он, что выступление должно быть увязано с интересами профсоюзов…
— Интересами? — У парня аж дух захватило, так накинулась на него Хейла. — Это же чистый заговор против профсоюзов. Удастся в Реате — примутся за вас! Чего уж интереснее?!
— Знала бы ты, как упрямы «братья»…
Лидия поняла, что при желании Лесли мог сказать многое — не такой уж он простачок, каким его выставляет Хейла, — да, видать, боится снова попасть к ней на язычок. Ладно, заявил он, сделав вид, что нисколько не сомневается в успехе, он все устроит. Следующее собрание будет в понедельник вечером. Он немедленно переговорит с председателем и секретарем, а утром даст Хейле знать.
Наутро Лесли сказал, что официального согласия еще нет, но можно считать, что дело улажено. На следующий день «братья», по его словам, уже почти сказали «да». В субботу Лесли ждал ответа с минуты на минуту — к тому же он только что придумал прекрасный повод. И только в понедельник он признался, что окончательное решение будет принято лишь на самом собрании, то есть сегодня вечером.
Все же ему удалось одержать крупную победу — вопрос включен в повестку дня, и прения по нему начнутся в самом начале. Хейле и Лидии придется подойти к Дому плотников и подождать результатов голосования. Потом, чтобы проводить их в зал, будет послана делегация из одного человека с ним, Лесли, во главе. Было видно, что последняя роль ему особенно по душе.
— А мы тем временем подождем в соседней комнате? — с надеждой спросила Лидия. Если так, то дело в шляпе. Хотела бы она посмотреть, как у этих бюрократишек хватит духу их выставить.
Лесли вытянул длинную шею, откашлялся, извинился, еще раз кашлянул и только после этого сказал:
— На этот счет я не очень уверен. Видите ли, во всем Доме только и есть, что зал заседаний. Боюсь, они не позволят, чтобы вы там ждали… Словом, вам придется посидеть на ступеньках… совсем недолго, всего несколько минут, пока проголосуют, а затем я мигом спущусь и провожу вас, идет?
Едва застенчивый молодой человек ушел, как обе женщины, которым стоило больших трудов сохранять серьезную мину, принялись так хохотать, что у них потекли слезы.
— Ох, уж эта мне рабочая аристократия, на что только ради нее не пойдешь! — восклицала Хейла. — Словно к царю в гости набиваемся. Здесь пригнись, тут поклонись, сюда поцелуй…
— А я не обижаюсь, он симпатяга, — отозвалась Лидия, утирая слезы, — и очень старается. Разве его вина, что эти братья — просто выжившие из ума старые ослы?
— Ну, меня-то им не выжить, — фыркнула Хейла, и глаза ее заплясали от смеха.
Лидия вдруг поняла, что Хейле было приятно услышать слова в защиту Лесли. Вон что! Выходит, парень старается, чтобы ей угодить, а совсем не ради идеи… а она подкалывает его, чтобы скрыть свои чувства?
— Бьюсь об заклад, у них в зале живой женщины сроду и не было, — продолжала Хейла. — Мы с тобой — «опасный прецедент».
— Хорошо хоть Лесли нас не боится, — начала Лидия, но Хейла умышленно сменила тему.
— Скажи, а правда, будто у шахтеров есть примета насчет женщин? Стоит, мол, женщине спуститься в шахту — и жди беды?
— Кто потемнее, те верят, — весело отвечала Лидия; она уже не сомневалась насчет Хейлы и Лесли. — Майк говорит, что эта примета зародилась давно, еще в Европе, когда под землей работали и мужчины, и женщины… сама понимаешь, что у них там творилось. Тут уж не до техники безопасности, про всякую осторожность забывали, а чуть обвал или взрыв, так, вместо того чтобы винить компанию, все валили на женщин.
— На кого ж еще?! — развела руками Хейла.
Вечером, в указанное время, они постелили газеты на ступеньках лестницы, ведущей в зал — «небось коврик нам положить не догадались», — и сели рядышком в тусклом свете, падающем через стеклянную дверь с улицы, прислушиваясь к шуму голосов наверху.
По обрывочным словам они поняли, что речь шла не о них. Ждать, видно, придется долго, подумала Лидия.
— Поневоле вспомнишь молодость, — сказала она, — мы с Майком вот так же сиживали на ступеньках, на заднем крылечке, подальше от родительского глаза.
Лидия нарочно завела разговор на эту тему — ей хотелось убедиться, что Хейла неравнодушна к Лесли Уизерсу. Но у Хейлы мысли текли совсем в другом направлении. Их, словно бродяг, заставили ждать на лестнице, и это напомнило ей, как ее семья — Хейле было всего одиннадцать — бежала из терзаемой разрухой и тифом России; вспомнились тряские, то и дело останавливающиеся поезда, застревающие в грязи телеги, тяжкие мили пешком через польскую границу… унылые, бедные похороны — в пути умерла мать, за ней отец и сестренка… их зарывали в размякшую от талого снега землю сразу же за деревенской околицей… нескончаемое ожидание на забитых беженцами станциях, на обочинах дорог… и очереди, очереди, очереди… за всем на свете, даже в уборную.
— Папа умер в Лодзи… мамы тогда уже не было… и мы остались вчетвером — я, братик Мойше, брат Беня и его невеста… ай, да чего там крутить… тоже мне жених и невеста. — Хейла фыркнула. — Они каждую ночь такое вытворяли, что я всю дорогу через Белоруссию и Польшу глаз не сомкнула. У Мирочки была астма, и она так хрюкала от страсти, что я боялась, как бы бедняжка не задохнулась. Я тебя шокирую?
— Да нет… — выдавила Лидия. И соврала.
— Уж эта мне правда жизни… Да мне после этого и думать о любви тошно было, пока я не встретила Милта. Но одному меня научили — хуже нет так себя распускать, чтобы заниматься любовью где попало, у всех на виду. Нельзя превращать любовь в дешевку, в будничное занятие… Для близости страсть нужна, уединение… и нежность…
Хейла растроганно умолкла, вспомнив, должно быть, своего покойного мужа. Лидия не решалась нарушить молчание.
Неожиданно Хейла заговорила вновь:
— Но распущенность — это еще не самое скверное преступление против любви. Когда наоборот — еще хуже. Жмотничать тоже нельзя.
— Чего? — не поняла Лидия.
— Чересчур упрямиться. Скупиться на чувство… отмерять его по капельке, словно это редкий товар вроде радия. В общем, я имею в виду все эти капиталистические замашки.
Лидия только хлопала глазами.
— Посуди сама, ведь при капитализме все превращается в товар, разве не так? А чем реже товар, тем и цена выше. Согласна?
— Да, но…
— Вот они и придерживают любовь, как товар, чтобы набить цену. Дают на грош, а захапать хотят на миллион.
— Да кто они-то?
— Крохоборки. Любовь для них только средство наживы. Те, кто наживается на любви, приносят в мир больше зла, чем те, кто наживается на эксплуатации голодных, и так было во все времена, еще с тех пор, как мои иудейские предки обжигали для мистера фараона кирпичи…
Внезапно Хейла умолкла и характерным учительским жестом подняла палец, требуя тишины: Лидия услышала визгливый голос, приглушенный закрытой дверью.
— А я не позволю, чтобы меня учила какая-то баба…
— Похоже, нас еще не скоро позовут, — кисло заметила Хейла.
— Угу. А почему ты считаешь, что крохоборки получают больше всех? Мне сдается, таких никто и не любит.
— Тогда ты, кисонька, жизни не знаешь. Что делает капиталиста богатым? Жадность, стремление дать поменьше, а взять побольше. Ну а как, по-твоему, богатые сучки умудряются заполучить яхты, меха, «роллс-ройсы»? Выставляют напоказ все, что у них есть, а чего нет — прикупают у косметички, и только какой-нибудь богатый подонок пристроится урвать кусочек, а глядишь, его уже и самого слопали.
— Ах, ты вон про что. Но ведь это только среди капиталистов…
— Как сказать. В рабочей среде женщины вместо яхт и бриллиантов ждут от мужчины приличного заработка, чтобы он мог прокормить семью. Кстати, спасибо, что напомнила. Я ведь сама десять лет была женой неимущего работяги… Вернее, семь лет он был работягой и три — профсоюзным чинушей… Нет, зря я его обижаю, Милт был замечательным вожаком. Так ишачил на свой союз, что за три года вконец себя угробил. А я сейчас якшаюсь с публикой вроде Пан Пармали и Уорти Шорта, поэтому и бог весть что теперь несу. Думаешь, можно жить в роскоши и сохранить убеждения? Дудки, середины тут нет. И хватит с меня. Помяни мое слово — вернусь я к рабочим. Вот дети подрастут, и устроюсь на полный день. Тогда уж не до того будет, чтобы языком молоть. А то растрещалась как сорока!
— А мне очень интересно, — поспешно отозвалась Лидия. Она собиралась спросить у Хейлы совета, и ей хотелось продлить разговор.
— Милт вот любил объяснять — по-моему, он вычитал это у Энгельса, — что сила совершает работу только тогда, когда встречает сопротивление. Чайник хоть до дна может выкипеть, а если пар не встречает сопротивления, так и работы никакой не будет, одно шипенье. А если его наглухо запаять, то сопротивление будет чересчур велико, и — бах! — все вдребезги, а работы опять нет. Чтобы была работа, нужно управлять и силой, и сопротивлением, как в паровой машине. Милт доказывал, что сопротивление не менее важно, чем сила пара. В любви то же самое. Если чересчур сопротивляться, дуться да ссориться, превращать жизнь в сплошную сексуальную борьбу, то — бах! — все кончается взрывом, а любовь гибнет. А совсем нет сопротивления, глядишь, любовь побулькала-побулькала и испарилась. Нет труда — нет и любви. Нам заморочили голову всей этой болтовней про любовь, — мол, это ne plus ultra pluribus unum[137], — и нас приводит в изумление сама мысль, что любовь создается трудом. Но иначе от любви одни лишь страдания… все равно как умирать с голоду посреди изобилия. Милочка моя, — вдруг рассмеялась Хейла, — да на тебе лица нет от смущения.
— И неправда! Просто я вдруг кое-что начала понимать про свою жизнь… — Лидия замялась. Она еще ни одной живой душе не открывала свою тайну.
Тем временем страсти наверху разбушевались вовсю, было слышно, как Лесли в отчаянии крикнул: «Да вы просто фактов боитесь!» Затем его, видно, утихомирили. Лидия даже забыла, о чем хотела поговорить, и спросила совсем о другом.
— А почему ты говоришь, будто любовь — это труд? Что она производит?
Хейла явно обрадовалась возможности продолжить свой гимн покойному мужу.
— То есть как — что производит? Радость она производит, голубушка, радость и понимание — для обоих. А еще — маленьких человечков, хотя, к сожалению, они и по старинке получаются ничуть не хуже.
Лидия не знала, правильно ли поняла, но вопросы задавать не решалась. Она чувствовала себя ужасной дурехой.
— Не знаю… если ты про то, что в постели… может, я не настоящая женщина, но…
— Уж чего-чего, а этого тебе бояться нечего, — фыркнула Хейла.
— Я ведь что хочу сказать… что секс вовсе не так уж важен, как расписывают в кино. Конечно, если к вечеру не валишься от усталости… и к тому же удалось хорошо поужинать… а завтра воскресенье, и не надо вставать чуть свет, и вы оба в настроении… ну, тогда… в общем, сама понимаешь… иногда это случается, а иногда — нет, бывает, что выходит здорово, а бывает, что так себе… ну и что с того? Ведь это же не единственное, ради чего выходишь замуж, хотя про это только от всех и слышишь. Уж если на то пошло, в семейной жизни полно и других радостей. Ребенка носить — радость, лишь бы при этом не надрываться от непосильной работы, как в тот раз, когда у меня был выкидыш. А до чего здорово, когда чуть разживешься деньжатами, устроить хороший обед — чтобы была белая скатерть и все как полагается. А то еще отправиться всем семейством на выходной день в заповедник, охотиться или рыбу удить. Даже заниматься вдвоем с мужем самообразованием — и то удовольствие, если, конечно, не намаешься за день так, что и читать невмоготу.
В полумраке глаза Хейлы светились, словно два ласковых огонька.
— Вот это я и называю пониманием. Все мои разговоры про силу и сопротивление означают, что в любви один не должен только отдавать, а другой только получать. Оба что-то отдают и что-то получают взамен. Только так два человека и могут приладиться друг к другу, найти свое место в жизни, обрести силу и счастье. А если муж с женой ни разу не цапались, так от них и в классовой борьбе проку не будет.
Лидия промолчала. Она думала о Хэме, о том, как ему, должно быть, одиноко. Но к чему спорить с Хейлой? Разве не ясно, что все рассуждения о любви нужны ей, чтобы воскресить покойного мужа и его мысли… воскресить счастье, которое они вместе «производили». Лидия знала еще одну женщину с марксистскими воззрениями на любовь, Конни, но и та была вдовой… Ни Хейла, ни Конни не поймут ее проблем.
Лидия вздохнула, и Хейла приняла этот вздох за несогласие.
— Думаешь, Лидушка, я не знаю, что у тебя в голове? «Мол, два человека лишь тем и заняты, что хотят сделать друг друга счастливыми. Тоже мне! Разве этим рабочему классу поможешь?» Да, отвечаю я. Счастливые люди и окружающих делают счастливыми. Это вовсе не моя выдумка — об этом уже миллионы раз было сказано. Маркс учил, что в социализм надо взять из прошлого все лучшее, но мы, «марксисты», ведем себя так, будто все старое — плохо, а новое — хорошо. Чепуха! Счастье как корь — оно прилипчиво. Поэтому и романы о любви — если они хорошо написаны — полезны. Хорошая книга несет людям добрый совет — и про то, как стать счастливым, и про то, как избежать горьких ошибок.
— Угу, — отозвалась Лидия. Ее самолюбие было слегка задето: можно подумать, что Хейла нарочно старается выставить напоказ ее невежество. — Вообще-то я романы не очень читала. Только те, что проходили в школе. Меня куда больше интересовали…
— Люди? — подсказала Хейла.
У Лидии екнуло сердце. Вот она, долгожданная возможность задать измучивший душу вопрос, задать сейчас, в полумраке, который не даст Хейле разглядеть, как жарко вспыхнут ее щеки. Но как спросить, если сперва надо так много рассказать… С чего начать…
Пока она колебалась, сверху донесся негодующий возглас Лесли:
— Ведь там ждут женщины! Сколько можно тянуть?
Лидия и Хейла растерянно переглянулись.
— Видно, номер не прошел, — произнесла Хейла, поднимаясь со ступенек и расправляя юбку.
— Столько ждали, подождем уж до конца, — отозвалась Лидия.
— Хорошо. — Хейла уселась вновь. — Ну и лекцию же я тебе закатила. Но я всегда бешусь, когда слышу от марксистов, будто их интересуют только «практические» вещи вроде экономики. А что в жизни важнее любви? Любить-то все любят, а вот изучить любовь или хотя бы задуматься над ней никто не хочет. Только и умеют, что переживать. И хныкать. Ладно. Есть вопросы? Нет вопросов! Лекция окончена. И прости ты меня за нее, Лидушка. Уж ты-то нисколько в ней не нуждаешься — ни ты, ни Майк.
— Да нет, совсем напротив! — воскликнула Лидия и очертя голову ринулась вперед. — У меня самой такая история, просто ужас. Я как раз собиралась тебе рассказать…
— Если я разоткровенничалась, это не значит, что теперь обязательно твой черед, — деликатно возразила Хейла. — Я ведь как тот ученик чародея, начну языком молоть, так сама уж не могу остановиться. Ша, Хейла! Стоп!
Лидия рассмеялась. Она была благодарна Хейле, что та не дала ей договорить.
Наступило молчание. Город постепенно отходил ко сну. Изредка мимо двери проходили из кино запоздалые парочки. Даже наверху голоса зазвучали приглушенно. Надо же влипнуть в такую дурацкую историю, подумала вдруг Лидия, — сидят две благонравные девочки и послушно ждут решения старших.
— Слушай, Хейла, а не вломиться ли нам наверх? Пусть попробуют выставить!
— Вот было бы здорово, — рассмеялась Хейла. — Но этим бюрократам того лишь и надо. Только и ждут, под каким бы предлогом нас вышвырнуть. Еще и в газеты заявят, будто мы насильно занимались пропагандой.
Неужели Великая Ложь так прочно одурачила большинство, что у меньшинства нет никакой защиты против его предрассудков? Нет и нет, хоть плачь…
Всю свою жизнь она отдает борьбе, а шансов на победу так мало. Вот если бы хоть раз побывать в Советском Союзе, хоть краем глаза увидеть, как строят социализм, она бы сохранила это впечатление на всю жизнь и никаким потоком лжи не удалось бы его смыть…
— Хейла, а ты не жалеешь, что тебя увезли из Советского Союза?
Хейла чуть отвернулась и пожала плечами.
— Она еще спрашивает! Но там был голод. А мне было одиннадцать лет. Впрочем, будь я взрослой, все равно бы, наверно, уехала. Кто же в Европе не мечтал тогда уехать в Америку? Вдобавок здесь уже жил мой старший брат. А может, мы были просто мешугине, ненормальные… Разве я не рассказывала тебе, как я сюда приехала?
— Нет, не рассказывала.
— Америка представлялась мне раем небесным. Моих иллюзий не развеял даже старый пароход с вонючим трюмом. В Америке, мол, все будет по-другому. Как же, земля обетованная! Ну, ладно. Как-то утром один матрос позвал меня на палубу, увидишь, говорит, Америку. Я пулей вылетела. Как бы это объяснить? Я и сама толком не знаю, чего ждала. Цветущих садов? Дворцов? Нарядных людей, машущих с берега? Что б мне так жить! А Америка — вот она — грязный пустырь… черный от копоти снег… кучи мусора… разбитые деревянные причалы, а на них ржавые машины… деревья без единого листочка… Знаешь, что со мной было? Я разревелась. Слишком уж все оказалось не так. Расхотелось мне в эту Америку. Меня утешают, а я реву. Обещают купить в Америке пирожное. А я все равно реву. И знаешь, что я сделала? Юркнула вниз, схватила в трюме перочинный ножик брата и пырнула себя в ногу.
Лидия ахнула. У нее даже мурашки по коже поползли.
— Не пугайся, я не померла. Но на Эллис-Айленд наотрез отказалась сойти с парохода. Устроила им хорошенькую истерику. Все говорят: смотри, вон статуя Свободы. Я отворачиваюсь. А чиновнику сказала, что американский братец меня ненавидит и бьет смертным боем — так что пусть меня везут обратно в Россию. Ужас, а не ребенок! Представляешь? Как я оказалась на берегу — не помню. Должно быть, на руках снесли. Но чиновники боялись отдавать меня брату — вдруг я говорю правду?
— Бедный братец, — сказала Лидия, еле сдерживая смех.
— Не волнуйся за него, — тряхнула головой Хейла, — сегодня он богатый братец, но в ту пору он был захудалым портняжкой, и, надо думать, я влетела ему в копеечку. Пришлось им с женой раскошелиться на адвоката и доказывать, что раз родители померли, то теперь они мои законные опекуны. Но чиновники продолжают сомневаться — а вдруг бедную Хейлочку будут морить голодом? Тогда моя невестушка мчится обратно в Бронкс, одалживает у кого шубу, у кого драгоценности и возвращается такая расфуфыренная, точно она не порядочная еврейская жена, а последняя шлюха. Когда чиновники на нее вылупились, я поняла — дело мое швах, и пошла с родственничками на берег… Давай смейся! Так мне и надо. Ну и ребеночек я была! И знаешь, нам после этого целый год от еврейской общины покоя не было. Благотворители заявлялись врасплох, прямо к обеду — удостовериться, хорошо ли меня кормят…
Наверху отворилась дверь, и они услышали голос председателя:
— Итак, братья, переходим к следующему вопросу…
Тяжело ступая, Лесли спустился вниз. Лидия сразу догадалась, что он потерпел неудачу.
Женщины встали. Лесли молча поманил их за собой, а когда они вышли на улицу, стал откашливаться.
— No jabon? — то ли спросила, то ли ответила сама себе Хейла. — Не выгорело?!
— Не выгорело, — повторил Лесли. — Я сделал все, что мог, но они испугались, что это их скомпрометирует. Как бы кто не сказал, что они помогают «красным». Мне ужасно жаль.
Вид у него был унылый, и Лидии захотелось, чтобы Хейла его пожалела… по руке, что ли, похлопала… Но Хейла смотрела куда-то мимо, в сторону отеля «Эль-Милагро».
— Ладно, Лес, — сказала она наконец, — вечер не пропал зря. Компания у меня была первый сорт. А тебе, уж так и быть, ставлю тройку — за то, что старался. Когда вернешься на собрание, будь добр, расскажи им старинную притчу про мышей, которые жили в вечном страхе, потому что не могли отважиться нацепить на кошку колокольчик…
— Нет уж, постой, — прервал ее Лесли, и Лидию порадовало, что он умеет сердиться. — Согласись, я старался честно… битый час…
— Хейла, он, правда, старался, — подала голос Лидия. Хейла закрыла им рты ладонями.
— Тихо, детки, учительница еще не кончила. Вот что скажи им, Лес, — есть на свете люди, которые не боятся нацепить колокольчик, и они просят своих братьев лишь об одном — не связывать им руки.
Лесли сконфуженно улыбнулся.
— Я тебе позвоню попозже, — сказал он. Даже пристыженный, он держался с достоинством.
Лидии захотелось упрекнуть Хейлу за суровость. Но пока она искала подходящие слова, Хейла захлопнула дверцу машины и громко расхохоталась.
— В чем дело? — не поняла Лидия.
Хейла отъехала от тротуара.
— Как, по-твоему, у него когда-нибудь хватит храбрости сделать женщине предложение? Или его вечно придется подталкивать?
Чудно, подумала Лидия. Но Лесли (точь-в-точь как и ее Майк) нуждался, чтобы за него замолвили словечко, и она не преминула это сделать.
— Вот уж нет! Он малость робеет, но ты не переживай. Он не из тех, кто в любви стремится дать поменьше, а взять побольше.
— Да я больше в себе сомневаюсь, — пояснила Хейла. — Он ужасно милый… а перед его застенчивостью у меня просто нет сил устоять. И все же… не знаю…
— Послушай, а он для тебя не слишком молод? — как бы между прочим спросила Лидия, словно они давно уже обсуждали вопрос о замужестве.
— По моим детям ты не суди. Когда мы с Милтом поженились, мне и пятнадцати не было. Нам пришлось хлопотать о специальном разрешении — я пригрозила, что уйду и буду жить с ним во грехе. Родственнички перепугались, что с меня все станет — помнили еще, как я пырнула себя ножом. Ну и сорвиголова я была! Но только пока не вышла за Милта. А там пришлось заочно учиться, да и дети пошли; теперь я пай-девочка, мухи не обижу, разве только легионеров и шпиков. А с Лесом мы почти одних лет — обоим двадцать восемь с хвостиком.
— Вот здорово! Я уверена, что ты будешь счастлива! — воскликнула Лидия, переполненная затопившей сердце нежностью.
— А я вот боюсь… за него боюсь, — отозвалась Хейла.
Так вот, оказывается, чем вызваны все ее рассуждения о любви. Хейла сомневается не в том, любит ли ее Лесли, а в том, сумеет ли она ему ответить тем же — настолько сильна в ней память о Милте. Всю обратную дорогу Лидия пыталась представить, как поступила бы на месте Хейлы. Но для этого надо было вообразить, что она потеряла Майка, а это даже сейчас, когда их разлучила тюрьма, оказалось свыше ее сил. Слово «замужество» имело для нее смысл только по отношению к Майку.
А ведь было время, когда… внезапно Лидия вновь ощутила себя девчонкой, старшеклассницей… уже созревшей, но пока еще слишком молодой, чтобы выйти замуж — сплошной клубок противоречий. Та девочка была на волосок от того, чтобы променять тихоню Майка на… да-а, того головореза при всем желании тихоней не назовешь… а сейчас он стал настоящим бандитом… говорят даже, живет на содержании проститутки, посылает ее на панель, а деньги отбирает. Хэм сказал, что пару дней назад Ли ввязался из-за своей шлюхи в драку, и его пырнули ножом, чуть не убили…
Они вошли в дом, и Хейла, решив, очевидно, что они с Лидией думают об одном, снова завела прежний разговор.
— Дело не в его возрасте. Иногда мне кажется, что он еще мальчик, а не взрослый мужчина. Дело вовсе не во мне, — торопливо пояснила она, — а в детях. Отца они буквально боготворили, по крайнее мере Милти и Эстер… Рашель вряд ли хорошо его помнит. Милт был парень что надо — у него все ходили по струнке и от этого только сильней любили. Все, кроме меня. Меня-то даже он не мог приструнить. Думаешь, мы с ним ни разу не цапались?.. — По ее лицу было видно, сколько счастья доставляют ей воспоминания. — А Лесли — чего скрывать — просто прелесть. Мне-то с ним будет хорошо, а вот детям?.. Слушай, разве я не понимаю, что у меня появилась возможность прекрасно устроить свою жизнь с молодым здоровым парнем, который уже сейчас прилично зарабатывает и перед которым открывается прекрасное будущее… и нечего на меня так смотреть, будто я только того и хочу… беда в том, что я не знаю, что делать… и не хочу в этом признаться. Ненавижу эту ложь, что, мол, женщина ничего сама решить не в состоянии…
— А знаешь, и у меня было время, когда я тоже не знала…
— Погоди! Секундочку — только взгляну на детей. Я очень хочу тебя послушать.
Хейла выбежала из гостиной, и Лидия глубоко вздохнула. Пути назад уже нет — ну и прекрасно. Не каждый день выпадает случай поговорить по душам, да еще с такой подругой, как Хейла, — и поймет тебя, и рассказать можно все без утайки…
Скинув туфли, Лидия словно кошечка свернулась в кресле. Уютная гостиная была в обычном для Идальго стиле — толстые глинобитные стены, в углу подковой — очаг, полуиндейская, полумексиканская обстановка плюс американский комфорт. Как обычно, здесь царил полный ералаш. На окнах после субботнего дождя подтеки грязи. Часть лампочек перегорела. По стульям и креслам раскиданы детские вещи.
Хейла была никудышная хозяйка и даже похвалялась этим; аккуратистка Лидия не выносила беспорядка, но с утра у нее минуты свободной не было. За две монетки по десять центов Эстер и Милти вымыли после ужина посуду, но, поскольку о пролитом молоке и крошках хлеба уговору не было, им и в голову не пришло вытереть со стола.
Грязный стол — это уж слишком. Лидия вылезла из кресла, и, расхаживая по комнате в одних чулках, принялась убирать накиданные вещи, вытирать пыль, взбивать подушки, и при этом мысленно продолжала прерванную исповедь.
…так вот, Хейла, есть у нас в Реате один тип, зовут его Ли Эстабрук… в ту пору он был еще мальчишкой, чуть постарше меня. Девчонки в школе считали его красавчиком получше Валентино — все, кроме меня. Так надо же — именно мне он и признался в любви, и сказал это так, что у меня мурашки по коже забегали. Я, по правде говоря, была дурнушкой, да к тому же бедной… а такой девушке всегда нужно, чтобы кто-то обратил на нее внимание, особенно если она уже налилась, точно яблочко, и на вид старше и взрослее, чем на самом деле. Да она любому будет рада, даже последнему мерзавцу… а он мерзавцем и был, да только я тогда этого не понимала. Я его иногда страх как боялась, но вообще-то он умел сделать так, что я чувствовала себя, словно королева, и будто он — мой рыцарь и лежит в пыли у моих ног. Мне нравилось, что он был не из тех, кто чуть что — дают рукам волю; скорее можно было подумать, будто он ждет, пока девушка сама его обнимет. Таких девушек у нас было сколько хочешь. Хорош он был собой — просто загляденье, лицо тонкое, пальцы узкие, длинные. А какой нежный! Но было в нем что-то скользкое, да он и сам говорил, что, кроме любви ко мне, ничего в нем стоящего нет и лучше бы ему со мной расстаться, да только не хватает сил, потому что он слаб и испорчен…
Раздался телефонный звонок. Это был Лесли. Приняв Лидию за Хейлу, он спросил, можно ли ему прийти.
— Я сейчас позову ее, — торопливо, пока он по ошибке не сказал чего-нибудь интимного, прервала его Лидия. Но и Лесли не растерялся и быстро проговорил:
— Передайте ей, у меня есть новости… насчет того, что было на собрании.
— А вот и Хейла, — сказала Лидия.
Что ж, если придет Лесли, она не будет им мешать и отправится спать. Поздно уже, а завтра куча дел — ей предстоит выступать в рабочих организациях шести штатов, и надо составить маршрут. Все же в глубине души она надеялась, что Лесли не придет. Если Хейла готова слушать, она бы с радостью посидела с ней еще часок.
…даже теперь, когда я уже столько лет замужем за Майком, он не оставляет меня в покое. При каждом удобном случае старается намекнуть, что это из-за меня он сгубил свою жизнь и, мол, только моя любовь может его спасти. И весь ужас в том, что я боюсь не совладать с искушением. Так боюсь, что аж во рту пересыхает и всю трясет от злости, готова что угодно с ним сделать — прямо вот убила бы и на мелкие кусочки разорвала… Даже говорить с ним нормально не могу… до смерти трушу, а чего трушу — и сама не знаю… говорят вот про наваждение… может, это оно самое и есть? Клянусь, ни капельки его не люблю и никогда не любила. Правда, вначале он казался… эх, нехорошо такие вещи про Майка за глаза говорить, ну да ладно… он казался мне более интересным, чем Майк, понимаешь, — не таким робким. А больше ничего — ни вот столечко не было, да и нравился он мне только вначале… я еще в школе была… а потом я полюбила Майка, мне даже по душе стало, что он такой тихий и робкий… и до сих пор его люблю — чем дальше, тем больше. Так в чем же дело, Хейла? Рехнулась я, что ли?..
На том обычно все ее попытки разобраться в себе и кончались. Но сегодня она не остановится на полпути. Хейла ей поможет. Сегодня или никогда — так больше жить нельзя.
Хейла вполголоса разговаривала по телефону, тихо посмеиваясь. Лидия снова мысленно вернулась к тому, с чего тогда все началось… Ли первым разглядел в длинноногой неумытой девчонке ту, какой она была на самом деле, первым объявил ее красавицей. Это была неправда, но, может, оттого-то она и пришла в такой восторг и одновременно, не зная почему, почувствовала себя замаранной. Поначалу она даже подумала, а не морочит ли он ей голову, может, хочет просто охмурить, воспользоваться ее невинностью. Но она ошибалась. Он и не покушался. И тогда, и потом, когда она уже твердо выбрала Майка, Ли ограничивался любовными песнопениями.
Уж не добивался ли он, чтобы она сделала первый шаг? Чтобы в случае чего можно было свалить всю вину на нее. Нет, не то. Ли никогда не боялся прослыть развратником, скорее даже хвастал своими подвигами…
Внезапно, словно при вспышке молнии, Лидия увидела, в чем состояла все эти годы ее ошибка. Какая-то фраза из Хейлиной лекции о любви послужила ей ключом, но замок щелкнул и открылся только сейчас. Она боялась Ли вовсе не потому, что он был так испорчен. Нет, ее страшило то, что ей виделись в нем и совсем другие черты: если не врожденная чуткость, то отвращение к грубости, если не душевная теплота, то интуитивное понимание ее жажды жизни, если не истинное уважение, то какое-то неуклюжее благоговение. Как ни называй эту сторону его души, но сейчас она казалась Лидии алмазом в пустыне, ростком добра, чудом уцелевшим среди тлена и гибели…
Вот тебе и на! Хейлу теперь и спрашивать незачем!
Поразительно! Столько лет он твердил, что в нем только и есть хорошего, что эта любовь к ней, а она его речи ни в грош не ставила. И вдруг поняла — он говорил чистую правду. Как бы там жизнь среди правящей верхушки Реаты ни растлевала и ни коверкала его душу, он продолжал искренне любить ее. В нем только и оставалось человеческого, что эта любовь.
Конец многолетним терзаниям. Уж коли в Ли Эстабруке сохранилась капля добра, так, значит, и на всей земле нет ни одного вконец испорченного человека.
Теперь ей все ясно. И, незачем больше думать о нем и о его любви.
Лидия гордилась, что смогла обойтись без советов Хейлы. Она решила эту проблему сама, как решают свои проблемы мудрые люди вроде Конни, Хэма или Транка. Нет, она ничем их не хуже.
Хейла повесила трубку и скорчила, гримаску.
— Сейчас заявится — придумал новый довод. Я пыталась его отговорить — больно уж славными были эти наши разговоры про любовь. Мне перед звонком даже показалось, что ты вот-вот начнешь исповедоваться. Но разве его удержишь? Уж если он что вбил в свою башку…
Впрочем, было видно, что она не слишком расстроена его настойчивостью.
Лидия встала и со вкусом потянулась.
— Пора и на боковую, — сказала она, ничем не выдавая переполнявшую ее радость, — ноги прямо отваливаются.
— Слушай, брось ты эти прабабушкины замашки. Подружка ждет ухажера — эка невидаль! Лучше посиди с нами и дай потом совет — замуж за него выходить или так переспать?
Лидия прекрасно видела, что напускным легкомыслием Хейла пытается замаскировать свою озабоченность, но ответила в тон.
— А почему бы не совместить и то, и другое?
Хейла покатилась со смеху. Лидия подобрала туфли и направилась к двери:
— Скажи ты своему Лесли, пусть бросает плотницкое дело и идет в шахтеры. В Реате его ждет прекрасное будущее, да и познакомится он с куда более толковыми людьми, чем эти его «братья». А я буду чаще с вами видеться.
— Ну, я еще про него ничего не решила, — ответила Хейла с напускным равнодушием. — Выспись как следует. Помяни мое слово, мы выручим Майка из клетки еще на этой неделе.
— Хорошо бы, — отозвалась Лидия. — Спокойной ночи!
Хейла вдруг подскочила к дверям и стиснула Лидию в объятиях.
— Спокойной ночи, Лидушка. Ты и сама не знаешь, как сегодня мне помогла.
— Да ну? — искренне удивилась Лидия. — А я то же самое хотела сказать тебе.