Лучшие люди земли говорили: Доколе, Господи? Царь Давид, например, постановил: доколе? Пророк Иеремия говорил: доколе? Доколе Ты терпишь, почему? Дело грешников спеет. Почему Ты грешников бережешь? Почему у этих сволочей, которым место в аду — почему у них все хорошо? Вот так говорили, даже хуже — Иеремия, Илия и Давид. Вы что думаете, что вы или я, или дядя Вася, который по соседству живет — переросли Иеремию? Я не думаю. Что он был кровожаден, потому что жил в Ветхом Завете? Ничего подобного, он жил в Ветхом завете по новым правилам. Он жил уже Новым заветом. Все пророки Ветхого завета жили по Новому завету. Они говорили: да каких пор Ты будешь смотреть на это всё и не наказывать? Они просили, чтоб суд был быстрее. Исайя говорил: скорее сойди. Если бы Ты сошел, горы бы растаяли от лица твоего. Исайя с наслаждением, что эти цари земли, которых целуют во все места, котором стелют красные дорожки или лижут пятки — эти цари земли будут лежать на червие, покрытые червием. Исайя с наслаждением справедливости говорил, что ты сойдешь туда, где до тебя уже оказались такие, как ты. Скажу: о, ты здесь — и мы здесь. В аду мы и ты в аду, привет, мы здесь навеки. Справедливость очень жестокая вещь. И жестокость справедливости присутствует в Божественном писании и божественных мыслях. Есть, конечно, милость, но только тогда, когда есть жестокая справедливость. Когда жестокая справедливость просияла. Например, трех человек осудили на смерть, трех воевод, трех Стратилатов из жития Николая Мир Ликийского. Они, уже закованные в цепи, на коленях стояли, склонивши головы под меч. Всё, совершается страшная несправедливость. Хотя их осудили неправильно, оклеветали — но, тем не менее, совершается суд. Суд — это страшная вещь, и вдруг является Николай, вырывает меч у палача. Они уже забыли, что будут жить. Они уже готовились к тому, что сейчас меч коснётся их шеи, и башка отлетит, и они будут счастливы. И вдруг является милость. Милость является только тогда, когда суд уже густеет, и сейчас молния блеснёт, и всем конец. Или блудница из известной Евангельской истории, 8 глава Евангелия от Иоанна. Женщина сблудила, хотя не блудница, а просто сбилась с пути. Поморгала глазками, кто-то поморгал в ответ — и свершилось. И ее за Хевру, за волосы. Мужиков, между прочим, не трогали за это, мужиков не убивали, разве обязывали жениться, если б она девица была. Она не девица, а чужая жена. Значит, камнями её до смерти. Её за волосы, за патлы — и прямо ко Христу. Всё, и уже камни в руках, конец бабе, потому что закон говорит: убивайте её. Вдруг Христос её милует. Милость приходит тогда, когда смерть дышит в затылок. Если смерть в затылок не дышит, а милость приходит, то эту милость не ценят. Когда тебя за патлы в землю мордой, и камни в руках, ещё секунда — и эти камни полетят тебе в башку. А ты ещё грязная после блуда. Всем понятно, что ты только что была в блуде, и ты сама знаешь, что тебе конец. Мужики стоят с камнями, и вдруг тебя помиловали. Христос говорит: «Кто из вас без греха, вы что, с ума сошли? Выходи, безгрешник, и бросай камень первым». Они вдруг разжали ручки, камушки бросили и начали потихоньку уходить. Она в пыли лежит физиономией, слезами камни мочит. В грязи вся, во всех смыслах. Поднимает лицо — и нет никого. Только Христос говорит: «Женщина, где осуждавшие тебя?» Отвечает: «Нет никого, Господи». — «И Я тебя не сужу. Иди и больше не греши». Милость ценна только тогда, когда тебе кирдык. Когда тебе кирдыка нет — ты милость не ценишь. Поэтому хорошо заболеть, а потом милостью выздороветь. Когда всю жизнь не болеешь — здоровье не ценишь. Не балуйтесь с милостью. Слава тебе, Господи, слава Тебе, должна быть грозная сила Божья, которая трясёт нашу землю и наши дома. Они падают, как карточные домики. Нам конец скоро будет. Конечно, конец, думали, что всю жизнь так можно жить? Так долго жить не будешь, Бог накажет. Вот тогда приходит милость, и тогда можно говорить: Слава Тебе, Господи, люди покаялись. Я считаю, что нужно быть более суровым, и христианство не превращать в религию хомячков. Надо делать то, что надо, значит — надо делать, а что сделаешь? Кому приятно в тюрьме охранником служить, но кому-то нужно служить. И кому-то нужно сидеть. Хорошо бы все тюрьмы открыть. Слава Тебе, Господи, слава Тебе. Тюрьмы пооткрывали, идите на улицу граждане тунеядцы, алкоголики, наркоторговцы, блудники, безобразники, воры и серийные убийцы. Что будет потом? С этого «Слава Тебе, Господи» началась февральская революция. Паскудная, либеральная февральская революция, сместившая монархию, открыла все тюрьмы. Что было потом? Наводнение страшными ворами, убийцами, криминалом, невозможным моральным климатом в стране и приходом власти большевиков. Вот тебе и Слава тебе, Господи, Слава тебе. Поэтому я не согласен, категорически не согласен. Ловите воров и рубите им руки. Ловите педофилов и кастрируйте их. Это будет Слава тебе Господи, Слава тебе. Закон не позволяет рубить руки ворам, нас самих посадят за это. Кастрировать нельзя педофилов, насильников, нас посадят. В принципе божественное возмездие будет на нашей стороне. Человек, который клубнику выращивает или картошку сажает — попробуйте выкопать у него половину грядок ночью и забрать. Если он вас поймает, с лопатой догонит и зарубит ею, потому что это всё его труд, его работа. А это всего лишь картошка, это не дочка, не внучка и не жена. А если вы будете с его женой что-то делать — он той же лопатой искромсает вас в капусту и без всяких Слава тебе Господи. Потому что нельзя делать то, что нельзя. И он будет перед Богом прав, а мы неправы, если будем сопли жевать. Бог победил? Когда педофил изнасиловал ребенка — Бог проиграл, а не победил. Мы помогли Богу проиграть. Мы устроили собачью жизнь, при которой взрослые дядьки насилуют маленьких детей. Бог проиграл из-за нас. Это наша жизнь такая, извините. Я полностью за жестокую христианскую жизнь. Заслужил — получи. Каешься — Бог добрый, Бог помилует, и раз помилует, и сто раз помилует, если каешься. А если не каешься — карать, размазывать и до свидания. И нечего сопли жевать. Из-за соплей жеванных мы скоро исчезнем, на наше место придут те, которые казнят воров. Мусульмане воров казнят. Насильников казнят, и за ними будущее, если мы будем такими соплежуями. Скажите любому таджику, казаху, узбеку, дагестанцу, киргизу: вот, слава Тебе, Господи — какая слава? Догнать и уничтожить. Кто прав, вы или он? Он, по-моему. Поэтому не балуйтесь с этим, не лепите любовь на то, что ее не касается. Попытайтесь полюбить хотя бы своих родных. Я людей знаю, которые никого не любят, даже самых близких. Рассуждают о любви к Богу, ко всей вселенной, а брата родного не любят. За кусок маминой квартиры после смерти мамы — задавятся. Вцепятся друг другу в глотки, как лиса Алиса и кот Базилио, и задавятся до смерти. А рассуждают про любовь, паразиты, рассуждатели. Перестаньте рассуждать, будьте серьезнее.
Телефонный звонок: — Батюшка, здравствуйте! Когда — то люди жили общинно, даже по профессиям — купцы, художники. А сейчас все больше сами по себе. Я пыталась найти какую-то общину, но мне кажется, что когда центр притяжения — один человек, то это не община, по крайней мере, мне было неинтересно. Как вы думаете, сейчас это есть или нет? Спасибо.
О. Андрей Ткачёв: — Я думаю, что образ жизни может формировать общинность, когда группа людей, больше или меньше по величине, объединяется по признакам общего занятия и общей веры — тогда можно создать общинность. Крестьянство располагает к этому. Правда, цеховые мастерские сейчас отсутствуют, но есть трудовые коллективы. Если дозрели до того, что у нас в трудовых коллективах уже можно найти общины — то это профсоюзы. Община в трудовых коллективах — это профсоюз. Защищают права, но там нет религии. Там есть только общая работа и общая борьба за свои права. Много сложностей. Мы многое потеряли и, по-моему, мы мало способны к тому, чтобы сейчас создавать живую общинность. Раньше община не создавалась искусственно, она нарастала естественно, т.е. вот земля где мы живем, вот могила предков, вот наше ремесло, вот наш род. Мы одного цвета кожи, одного языка, культурных обычаев. Мы здесь землю пашем, гречку сеем. Здесь мертвых хороним, здесь Богу молимся. Это было естественно. Поскольку мир разбился на части, на куски, разлетелся, как витраж на стеклышки, то искусственно создавать такие общинные центры очень трудно. Наибольшая легкость — там, где есть нормальное село, где у всех есть работа, маленькие дети. Там, компактно проживая, можно построить свою сельскую жизнь более — менее хорошо. Если у них ещё вера есть — это вообще прекрасно. Плюс монастыри — это общинные организации, которые тоже друг от друга отличаются; где-то есть духовная жизнь, а где-то просто православный колхоз: коров доят, землю пашут, а друг друга не любят. Или простой приход. Приходская жизнь может создать общинность. Но это тоже тяжело, потому что нужно создавать с нуля. Всё создается с нуля. В приход приходят разные люди, все мы — калеки, со своим житейским опытом, ошибками. Мы чего-то хотим от жизни и не знаем, что можем дать людям. Если батюшка сумеет организовать людей в плане того, чтобы отдавали силы приходу по мере возможностей и настроит их — это будет организм любви. Приходы способны к тому, чтобы строить общинность. Монастыри, в принципе, должны быть общинами любви в селах, где не умерло производство, где рождаются дети. Не там, где доживают старики, а где молодые семьи, работа, школа. Живые села, где есть поколение живущих вместе — они могли бы стать общинами. В городах общины могут быть только этническими: таджики отдельно, китайцы отдельно, вьетнамцы отдельно, узбеки отдельно, русские отдельно. Могут быть этнические общины. Но, конечно, приходы могут создавать общины религиозные.
Мы столкнулись с жутким вызовом индивидуализма и одиночества. И нам, искалеченным, необходимо думать, как создавать очаги соборности, церковности, семейности и общинности. И никто ещё не понял, как это делать. Мы только думаем пока. Для этого нужно много любви и терпения. Очень много сил нужно, потому что тут за полгода устаешь, как будто ты, не переставая, уголь грузил. Люди — это очень тяжелый материал. Работать с ними — каторга. Нужно очень много сил, терпения, любви и чтобы Бог помог. Без Божьей помощи ерунда получится. Все разбредутся по своим бетонным кельям и будут смотреть телевизор, вот тебе и вся общинность.