О. Андрей Ткачёв — Нужно было выйти, покататься по полу, как бы поплакать, пострадать. Правда, да? Не всё просто вам далось.
Телефонный звонок: — Вот, пострадала — и, страдая, одновременно молилась, прижимая к рукам икону. Даже не могу сказать в словах, о чем молилась. Естественно, просто боль и взывание к Богу. Может быть, просто обращение к Богу. Потом смогла выжить, любя всей душой, всем сердцем врага так, что я сама себе не верила, что так можно любить врага.
О. Андрей Ткачёв — Удивительно.
Телефонный звонок: — Да, это удивительная совершенно вещь. Ещё хочу сказать, батюшка любимый, дорогой. Берегите себя, родной вы наш.
О. Андрей Ткачёв — Как я буду себя беречь?
Телефонный звонок: — Ради Бога берегите, я не знаю, как-нибудь берегите. Не ради какой-то корысти, а ради того, что мы вас любим.
О. Андрей Ткачёв — Спасибо. Хороший опыт, т.е. человек воет, страдает, плачет, катается по полу и получает от Бога ответ и благодать получает, потому что без благодати ничего не получается. Это очень важно, потому что мы не можем сами по себе от себя что-нибудь сотворить такое святое, красивое, хорошее. Но не получается, а получается какая-то ерунда. Спасибо вам, хороший опыт. Т.е. я выла, каталась, плакала, молилась, прижимала к груди иконку и кричала. Потом Господь дал милость, и я полюбила того, кого раньше терпеть не могла. Это и есть, собственно, Евангелие, это и есть Новый Завет. Я выл, плакал и молился, бился об стенку головой, я не знал, как дальше жить. Я лежал на полу и плакал, как ребенок, а потом Бог пришел ко мне и поднял меня за волосы, сказал: живи дальше и работай. И я почувствовал, что нужно жить дальше, работать. Это очень серьезно. Это то, что касается всех, потому что все унывают, все печалятся, все тоскуют, все отчаиваются, все с ума сходят, все ищут виноватых и вот этим всем беснующимся, по полу катающимся людям приходит Христос, говорит: поднимайся, работай дальше, трудись, пока не поздно, потом будет суд, я спрошу с тебя. Это прекрасно, это удивительно. Я аплодирую вам.
Телефонный звонок: — Добрый вечер! С наступающим субботним днем. Хотелось бы озвучить ситуацию. В районе Сосново монастыря, где сейчас находиться памятник Пушкину, стоящий на месте ворот этого самого монастыря. В настоящее время, справа от памятника Пушкину, сзади находиться мраморная доска, на которой изображена сплошная икона Божьей Матери. Там рядом находится икона Николая Угодника. Кто-то, видимо, от нее исцелился. Слева от памятника сейчас находится крест, и под ним лежат останки, найденные в районе этого монастыря, нынешнего сквера. Косточки бывших, захороненных там, очевидно послушников или послушниц и соответствующая надпись. И вместе с тем буквально в пяти метрах от иконы Матери Божьей справа, построили кафе. Я был не так давно, где играют мелодии в ритме шейк, песни Пресли и при этом очевидно многие, даже православные, маленькие дети, приведенные русские дети очевидно, и со своими родителями увлеченные этим шейком и танцуют там, вместе со взрослыми устроили там танцевальную площадку, буквально напротив креста с мощами и иконой Матери Божьей. Такая ситуация, в людном месте. Вот сейчас идут какие-то разговоры об обновлении, восстановлении Страстного монастыря. Всё-таки это как бы неуместно. Вот такая ситуация.
О. Андрей Ткачёв — Слушайте, в Москве так было много монастырей, что восстановление всех их в полной мере невозможно из-за упадка благочестивого чувства. Т.е. монахов не хватит на все монастыри, которые были разрушены. Тоже касается и Страстного монастыря. Создайте монастырь, например, вот я вам говорю из опыта. Человек создал монастырь, например, построил корпуса, храм, говорит: всё есть. Чего не хватает? Монахов не хватает. Храм есть, кельи есть, корпуса есть, всё есть — монахов нет, т.е. нет людей, желающих монашествовать. Мы не можем сейчас воссоздать все монастыри, бывшие в Москве до революции. Не потому что мы денег не имеем или технологии строительные ослабели. Это всё чепуха, ерунда. Монахов нет, нет мужиков монашествующих и женщин монашествующих. Нет их. Вы сами готовы быть монахом? Это ж вызов. Вот, я пойду монашествовать. Долго помонашествуешь? Годик, два — а дальше что? А дальше бес под ребро и поехали, полетели. Рясу снял и улетел на Тверскую, благо недалеко. Это всё не шутки, понимаете? Нет монахов. Монастыри рождаются монахами, а не наоборот. Не монахи приходят в монастыри, а монастыри рождаются монахами. У нас нет монахов, нет людей постящихся, целомудренных, молящихся людей. Раз их нет — остальное бутафория. Строй на этом месте концертный зал, чего хочешь строй, и греха не будет, потому что монахов нет. Построй монастырь — и что дальше? И будут девки ходить, монашки якобы, накрашенные, с педикюрами — маникюрами. Это что, монашки, что ль? Короче, с другой стороны думайте об этом вопросе. Будут монахи, будут монастыри, а не наоборот. Будут монастыри, а не будет монахов. В общем, всё хорошо и всё правильно. Сначала монахи, потом монастырь, а не наоборот.
Телефонный звонок: — Добрый вечер! Меня зовут Сергей Павлович. То ли я счастливый человек, но с разного рода чиновниками мне везло. Не далее, как вчера, как и сегодня, я решил вопрос с ними просто великолепно, но не это у меня главное. Вы говорите, что через два, три года грядет на нас враждебная информационная волна. Прямо будет нашествие.
О. Андрей Ткачёв — Раньше.
Телефонный звонок: — Хорошо, раньше. А я скажу, я рад был бы, если это было завтра и поясню. В 90-е годы процветало такое радио «София», которое явно было прокатолической направленности. Я с какими только батюшками не говорил, все только опасались: о, это сила, это силища. Этим мы противостоять не можем. И что сделал Сергей Павлович? Взял и пошел в виде главного телефонного абонента на радио «София». Поговорили мы с ними лет пять, я скажу, по разным вопросам, очень интересно. Даже на кассеты записывал, потом людям давал. И где это радио «София»? Будешь знать православное учение, люди будут тебя слушать, и их контингент слушателей будет неумолимо умаляться. Вот сейчас, говорят, в Санкт-Петербурге появилось католическое радио «Мария», и с ними там невозможно спорить. Люди невероятно подкованные. А я скажу, я жду, когда оно появится в Москве. У них, может быть, там не хватит средств.
О. Андрей Ткачёв — Не ждите, в Петербург звоните. Давайте в Петербург дозванивайтесь, долбите их.
Телефонный звонок: — С удовольствием с ними вступлю в полемику, но тут есть одно «но». Меня один раз на радио «София» выключили на три месяца за успешный ответ. И никто из батюшек и монашек мне не помог. Собственно говоря, они прекрасно в тот момент вещали. Но потом — то ли совесть у них проснулась, вернули и меня. И опять пошли эти передачи. Так что не надо бояться этих информационных войн.
О. Андрей Ткачёв — Дозванивайтесь на радио «Мария», бомбите их уже сегодня. Радио «Мария» — католическое радио, я знаю его, я был на нём не раз, и не два, и не три. Давайте бомбите их. Да, мы вам поможем. Попы не обязаны вам помогать. Вы просто будьте в строю. Бомбите фраеров этих католических, чтобы они там спать не могли спокойно. Давайте вперед, в огонь, с песней. В чем проблема, я вообще проблемы не вижу. Давайте вперед радио «София» — огонь, радио «Мария» — огонь. Все, Сергей Михайлович пошел вперед, и все по норам. Это прекрасно вообще.
Телефонный звонок: — Добрый вечер, отец Андрей! Всё-таки хотелось нам, кто вас очень любит, слушает, узнать, мы все задаем вам вопросы какие-то, чтоб вы ответили на все их. И вы на многие отвечаете и очень много знаете. Хотелось бы слушателям узнать, какой вопрос из библейской истории или из Ветхого завета, или из Нового Завета Вам лично ещё не до конца понятен или совсем не понятен? Если можно, просветите нас. Мы хотим знать, что у священника действительно есть такое, что сам ещё не понимает. Если это можно, если это не табу какое-то.
О. Андрей Ткачёв — Нет, это не табу, конечно. Я ж живой человек. У меня есть своя совесть и своя жизнь. Я буду умирать, и отвечать перед Богом за прожитую жизнь. Конечно, это не табу, и спасибо за вопрос. Меня мучает лично, например, не то, чтобы мучает, но тревожит соотношение между личной святостью и общественной деятельностью. У меня очень большой вопрос для меня лично. Чем спасется человек? Тем, что он кормит голодных, одевает нагих, рассказывает про закон Божий не знающим закона Божьего? Или тем, что он, например, свят, целомудрен, праведен, воздержан и прочее? Для меня это большой вопрос. Мне не понятны прошлые дела, они вообще что-нибудь значат — или не значат ничего? Потому что я чувствую, что многие хорошие люди за спиной имеют целый багаж хороших дел, но на момент смерти как бы чувствуют себя нагими и ничего не значащими. Мне очень важно понять, например, каким мне нужно быть в день смерти своей. Таким горячим в вере или хватит того, что я сделал до того, т.е. ты нагой и опустошённый в день смерти, а за спиной у тебя какие-то сделанные дела, например — то, что здесь правильно? Я не знаю для себя. У меня много вопросов по своей собственной жизни, по своей собственной будущей смерти. Как мне надо умирать, в горячей вере и с горячей молитвой — или хватит того, что я сделал и нужно смириться?
Просто в день смерти смириться и сказать: Господи, забери меня? Вот такие вещи тревожат мою совесть. Потом мне очень важно понять вообще, чем заплатить за грехи свои. Что нужно отдать за то, что ты сделал неправильного? Это всё нужно погрузить в кровь Христову или нужно всё-таки заплатить чем-то, например, милостыней, постами, молитвами? Меня тоже это тревожит, мне тоже непонятно, как мне свою душу расположить к вечности. Нужно ли мне бить поклоны или хватит того, что я верую, что Христос спас меня на кресте Своём? В общем, у меня есть много вопросов и эти вопросы очень не праздные. Это сокровенные тайны моей души. И я сегодня по вашей просьбе вслух произношу их, но меня это всё очень тревожит, потому что я готов умирать и я понимаю, что умирать надо. Допустим не завтра, но рано или поздно надо. Мне хочется умереть достойно и после смерти пойти туда, где всё хорошо, а не туда где все плохо. Потому что можно умереть и войти туда, где всё плохо. В общем, это всё очень тревожит мою совесть, и в этих мыслях я провожу всю свою жизнь. Когда я засыпаю и просыпаюсь — именно это тревожит меня. Так что я ничего не скажу готового вам, но я скажу вам вот что. Что всё самое главное, то, что тревожит людей, тревожит меня в той же степени. Я боюсь смерти, я отношусь к ней серьезно, я бы не хотел попасть в ад, и я думаю о том, что нужно мне, чтобы войти в рай без мытарств, чего не хватает, что я не сделал вообще. Комплекс этих вещей, он, собственно, и составляет мою внутреннюю тревогу, т.е. я думаю об этом постоянно, если честно. Не знаю, хорошо это или плохо, но это мои постоянные внутренние мысли.