Вот они четверо. Как четыре стороны света и как четыре начальных элемента китайской натурфилософии. Видели мы их или нет? Конечно, не в том виде, в котором их образы экранизировал Пырьев, и не так, как их покойный Илья Глазунов в иллюстрациях к роману изобразил. От внешности нужно отвлечься. Алешу, к примеру, не стоит только по рясе отыскивать. В рясе может и Смердяков ходить. Никого не любящий Иван тоже может в сан облечься. Дело в душевном типе. В направлении жизненных сил.
Митю можно определить как русскую натуру, не обработанную Евангельской благодатью. Это природный русский человек, где слово «природа» противостоит словам «культура», «цивилизация», а если не противостоит, то перекрывает их собою. Даже странно, отчего он в башмаках и камзоле, а не в лаптях и рубахе. По-моему, множество русских людей именно таковы. С ошибкой скроены, но крепко сшиты.
Вот уже Иван – это русский человек, прошедший школу любви к западным ценностям. Обработка своеобразная тут была. «Русского буйства» он сторонится; «русское хамство» ему претит; на «русскую грязь» он по-заграничному морщится. Он русский по языку и крещению, но внутри у него холодно, как в погребе, несмотря на слова о «слезинке одного ребенка». Да и ум его весь какой-то не созидательный, ядовитый. Таких русских людей, думаю, тоже очень много.
Алеша – это русский человек, ставший на путь Евангельской жизни. Это обрабатываемая природа. Еще не готовый святой, но лишь возможность святости. Как юный Сергий, только вынашивающий мечту о жизни монашеской. Это оправдание всей семейки. Таких людей, к счастью, немало. Может ли быть их много? – вопрос. Да и какими цифрами измеряется здесь понятие «много»? Они есть. Никогда не исчезали пока. И это тип связующий, потому что Мите с Иваном говорить не о чем. Иван со Смердяковым, если и поговорят, то договорятся до отцеубийства. А Алеша, он со всеми близок, и общение с ним никому не вредит. Даже отца своего, все почти человеческое растерявшего, он не презирает и не осуждает.
Смердяков же – это и не природный человек в необработанном виде; и не человек, ставший на Евангельский путь; и не человек западного ума и воспитания. Это нравственно сгнивший русский человек. Поговорить ему приятно про западную культуру и про то, что чудеса – это глупости, но собственно культуры у него нет, и сердце его не там. У него уже почти нет сердца. Делось куда-то или отсутствовало изначала. Все же вспомним, от какого отца он зачался. Этот персонаж тоже в нашей жизни присутствует.
И вот я спрашиваю сам себя после всего сказанного, Россия мы или уже не Россия? Думаю, что мы все та же Россия. Кому любовь до смерти, кому в тюрьму без вины. Разговоры о Боге в трактире, святость по соседству с полным неверием. Все есть. Да, конный экипаж сменился автомобилем, штиблеты – туфлями, и бреемся мы (кто бреется) не у цирюльника, а дома перед зеркалом. Количество подобных перемен огромно, оно застит глаз, и кажется, что все поменялось в корне. Но вот корень-то и цел. Одни ветки пообломало. И в некоем старике вдруг без ошибки узнаешь масляные глазки Карамазова-старшего, хотящего «в чине мужчины подольше пожить». А в другом философе разглядишь Ивана, с которым в эту самую ночь бес разговаривал. Про тех, что «всю Россию ненавидят» и говорить не приходится. Они сами хотят, чтоб их услышали и узнали. Конечно же, есть и Алеша. А если рядом его нет, то есть те, кто с ним лично знаком или о нем слышал.
Икона на бумаге (13 октября 2017г.)
Иконка на бумаге, иконка на странице газеты или журнала, иконка на обложке блокнота, полный иконных изображений календарь. Все это видели. Это привычно и неудивительно. Но возникает вопрос: насколько это нормально? В этом огромном потоке священных изображений, запечатленных на материале легковесном и недолговечном, нет ли чего-то опасного, оскорбительного для святыни? Вопрос может показаться странным, но тем не менее.
Вот цитата из догмата Седьмого Вселенского Собора. Устанавливая связь между образом и Первообразом, Собор затем велит «полагати во святых Божиих церквах, на священных сосудах и одеждах, на стенах и на досках, в домах и на путях честные и святые иконы, написанные красками и из дробных камений и из другого способного к тому вещества».
Давайте посмотрим внимательно на перечень мест, достойных для помещения святых изображений. Это стены церквей, священные сосуды, одежды, доски, дома. По материалам это дерево, ткани облачений, оштукатуренный камень и т.п. И если в начале, начиная разговор о современном обилии иконных изображений на бумаге, было отмечено, что материал этот – бумага – легковесный и недолговечный, то материалы упомянутые в тексте догмата тверды, тяжелы и рассчитаны на очень долгий срок служения.
Это может показаться мелочью, но вряд ли это так. Можно попробовать представить, как отнесся бы наш благочестивый предок, тем более святой отец, к необходимости напоминать мелким шрифтом в конце газетного листа: «Газета содержит священные изображения. Просьба не использовать ее в бытовых нуждах». Действительно, газету с иконными ликами может кто-то использовать как оберточный материал, ее просто могут выкинуть, и ветер будет трепать ее у ног прохожих. Да и просто лежащие кипами в типографиях и издательствах газеты с иконами вызвали бы у отцов культурный шок.
Это раньше иконоборец должен был яростно отнимать образ, колоть его копьем, жечь, бить на куски. Сегодня иконоборцем человека может сделать простая невнимательность или халатность. Возьмите хотя бы календарики с ликами. Год прошел, куда девать календари? Засовывать в отделение кошелька? Кстати, известная практика. Священникам на приходах регулярно приходится устраивать странное аутодафе из вышедших из пользования календарей, газет и журналов, и это не может не печалить и не настораживать одновременно.
Именно из страха прогневать Бога, оскорбить Богоматерь или святого, люди нередко вырезают святые изображения из самых разных изданий, и это рождает еще одну странность. А именно – этих разномастных, маленьких иконок становится до абсурда много. Количество икон не должно стремиться к бесконечности. Иногда довольно одного молельного образа, как в келье у святого Серафима, который притягивал бы взор и не давал развлечься. Может быть их и больше. Но так, чтобы иконы висели приклеенными и наколотыми, лежали и пылились повсюду, так быть однозначно не должно. Это не рождает благоговения. Это рождает смущение.
Не все здесь зависит от нас. Икону сегодня можно встретить и в виде наклейки на винной бутылке. Причем самого заурядного или даже гадкого вина, категорически не годного к Литургии. И мы устанем судиться с производителем, если захотим прекратить это, по сути, кощунство. Могут быть и иные прецеденты, от Церкви и христиан напрямую не зависящие. Оставим это до времени. И вернемся к себе, к тому, что от нас зависит.
Увеличение количества всегда угрожает потерей качества. Вырвав написание икон из рук иконописцев, превратив само «написание» в производство, т.е. в штамповку и перепоручив штамповку машинам, мы получаем некую новую реальность, прямо относящуюся к Седьмому Вселенскому Собору. Икона, превратившись в маленькую, изготовленную на типографской машине из материала легковесного и недолговечного, не обличает ли веру нашу, веру современного человека? Может это некое указание на то, что сама вера наша становится утилитарной (помещающейся в кошелек), легковесной, не способной пережить века? Все-таки фрески Рублева смотрят на нас до сих пор, а вот отжившие свой срок календари со святыми ликами ежегодно сжигаются за ненадобностью.
Есть в этом что-то соответствующее эпохе, что-то современное и страшное.
Немцы в городе (16 октября 2017г.)
Когда в разгар Первой мировой враги искали смерти монаршей семьи и разрушения государственности, своеобразным «кровавым наветом» на династию было немецкое происхождение Императрицы и ее сестры. Слухи распускали: царица-де по телеграфу из Царского Села прямо в германский штаб все секреты военные передает, и прочие глупости. С глупостями было немало и гадостей. И народу, уставшему от войны и доверчивому ко всякой болтовне, много ли надо? Что было потом, известно. Но мало известно, что немец на Руси вовсе не есть диковинка и ни с чем злым непременно не ассоциируется.
Некогда всех вообще иностранцев называли «немцами» без различия национальности. Логика дедов была такая: раз по-русски не говорит, значит, немой. «Немец» то есть. Но здесь речь именно о природных немцах, столь известных нам по XX веку, когда схватка с ними была не на живот. И не о близких временах, а о гораздо более ранних.
В середине далекого XIII века из славного города Любека в Великий Новгород по торговым делам прибыл некто Прокопий. Может, его ранее звали иначе (сегодня трудно представить немца с таким именем), но в нашу историю он вошел как Прокопий Устюжский. Это был купец, а путь в Новгород для немцев был проторенным. Ганзейские города торговали с Новгородом (на изрядную зависть прочим русским землям) весьма оживленно. «Кошелек Руси» называли эту республику. Наш житель Любека походил по церквям Новгорода, подивился красоте церковных служб, изумился количеству храмов, заслушался воскресными перезвонами и… не вернулся домой. Раздал имущество, как патерики возвещают, и стал монашествовать. Когда преуспел в молитвах и появилась слава от народа, стал юродствовать. А затем и вовсе сбежал из полюбившегося Новгорода. Добежал до Вологодчины, до Великого Устюга, где окончил жизнь, не оставляя трудов юродства. Чудотворец и прижизненный, и посмертный. Божий человек. Русский святой. Природный немец. Земляк Гюнтера Грасса и Томаса Манна.
Пойдем еще чуть далее. Где-то в начале XV века уже не из славного Любека, но из славного Бранденбурга, и не в славный Новгород, но в не менее славный Ростов Великий зачем-то пришел немец-католик. Имя его до принятия Православия нам неизвестно. В Православии же он почитается как Исидор Ростовский. Тоже, кстати, юродивый. Прозорливец при жизни, он за точную исполняемость своих предсказаний был наречен в народе Твердислов. Память его посмертную после крепко чтил Иоанн Грозный, вообще-то не особо жаловавший немцев за уже появившуюся в его времена «лютую люторскую ересь».