Не будьте, как лицемеры (14 марта 2011г.)
Человек сложен. То, что в человеке доступно взгляду со стороны и прочим телесным чувствам, не есть весь человек. Существует еще человек сокровенный, внутренний. О нем чаще всего упоминает в своих посланиях апостол Павел.
«По внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием»
«Если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется»
«Да даст вам, по богатству славы Своей, крепко утвердиться Духом Его во внутреннем человеке»
По-разному ведут себя эти два человека — внешний и внутренний. По-разному относится к ним душа и господствующий ум. Если один из этих «людей» для души, для ума и воли — сынок, то другой — пасынок.
Можно всю жизнь заниматься внешним человеком: мыть, лечить, украшать, питать и ублажать его. При этом совершенно небречь о сокровенном человеке. Можно поступать наоборот, но таких людей до крайности мало. Возможно, мы ни разу их не встречали, но лишь читали в тех книгах, где говорится о богатырях духа — настоящих подвижниках.
А может быть, возможно совместить оба служения и ублажить и внешнего человека, и внутреннего? Может, и возможно. Но, скорее всего, слова Иисуса Христа, сказанные об отношении к богатству, касаются и этого вопроса: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть» (Мф. 6: 24).
Все труды, рождаемые верой, труды, на которые зовет нас Евангелие, обращены к пользе внутреннего человека. Пост, молитва и милостыня. Они дарят свободу, окрыляют и облагораживают внутреннего человека. Но ценность их сохраняется лишь тогда, когда они совершаются для Бога, перед лицом Божиим, а не для человеческих глаз и похвал. Поститься и молиться нужно «пред Отцом твоим, Который втайне». Иначе добродетель превращается в свою противоположность. Люди видят ее обманчивую внешность, хвалят мнимого подвижника, и тот, получая в Евангелии имя «лицемера», лишает себя всякой награды.
Что касается поста, то есть воздержания от различных сластей житейских и телесных приятностей, то лицемерие здесь, согласно слову Божиему, проявляется в напускной унылости и «принятии на себя мрачного лица, чтобы показаться людям постящимся».
Вместо этого Христос Господь советует помазать главу и умыть лицо, а пост и сетование сохранить в тайне души. Слова об умовении лица и помазании головы нужно понимать, исходя из священной истории и древних обычаев.
Древние люди не знали внутренней скорби, которая не вырывалась бы наружу. То же можно сказать и о радости. Все, что было у человека внутри, он выплескивал вовне. Так и до сих пор живут на Востоке, шумно радуясь и громко плача. Поэтому в период поста — а пост был приурочен к скорбным датам и связан с покаянием — человек разрывал на себе одежду, отказывался от умывания. Вместо ухода за внешним видом, посыпал голову пеплом или прахом земным, размазывал по лицу слезы. Весь его внешний вид должен был говорить о внутренней скорби. И, конечно, со временем получилась ситуация, при которой человек привлекал к себе внимание наружностью, а сердце его при этом могло не плакать и не скорбеть, но искусно лицемерить. От этого и предостерегает нас Господь.
Поэтому нам голову ничем особенным мазать не надо. Это сказано для тогдашних людей с их обычаем помазывания головы маслом в радостные дни. Нам же не стоит увлекаться внешними знаками воздержания, как то: особыми одеждами и уже упомянутым «мрачным лицом». Внешний вид наш всегда должен быть невызывающ, скромен и аккуратен. И по части внешнего вида Великий пост не предъявляет к нам никаких особых требований. Напротив, мы должны ощутить время поста как время душевной весны и время чистой внутренней радости. Облегчение тела от избытка пищи и от лишнего веса, упражнение в чтении слова Божия и молитве способны дать душе ощущение внутренней свежести и — как следствие — радости. Тогда абсурдной покажется внешняя угрюмость и действительно захочется «умыть лицо и помазать главу».
Но даже если пост дастся тяжело, если враг смутит помыслами и нападениями, если вместо внутренней легкости будет сухость и скорбь, то и тогда не надо всему окружающему миру слать сигналы о том, что творится у тебя внутри. Скорби пред Отцом, Который втайне, и Отец твой утешит тебя явно.
Можно быть обычным грешником, ничего особенного из себя не представлять, но ничего особенного из себя и не строить. Это далеко не идеал. Но это лучше, чем попасть в категорию людей, о которых сказано: «Имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся» (2 Тим. 3: 5). О таких далее апостол говорит: «Таковых удаляйся».
Усилимся посему убежать от лицемерия и показушничества, но послужить постом истинным Богу Живому, чтобы «крепко утвердиться Духом Его во внутреннем человеке» (Еф. 3: 16).
Потери и находки (15 марта 2011г.)
Опыт потерь. Всем должно быть известно, что это. Хрупкость — синоним ценности. Все в жизни хрупко, все можно потерять, оттого и красота земная, русская особенно, смешана с грустью, грустью пронизана.
Здоровье ценим ли, пока не начнем терять? Человека, рядом находящегося, может быть, самого главного, ценим ли, пока не потеряем или не почувствуем, что вот-вот потеряем? Нет, не ценим. Если ценим, то это как исключение, а не как правило. Опыт потерь и опыт угрозы потерь уцеломудривает душу, дает разум.
Что имеем, не храним.
Потерявши — плачем.
Народы тоже могут с легкостью относиться к своим сокровищам, считать их неотъемлемыми, декорировать ими интерьер, как мебелью, пока не заберет Господь сокровище у недостойного обладателя. И тогда — плач, вой, вырванные от скорби волосы, пепел на головах. Тогда «аще забуду тебе, Иерусалиме.» Это только в плену, далеко от дома может родиться.
Народ русский в 20-м веке чуть не потерял Церковь. Столетиями относился к ней как к детали пейзажа. Вот рощица, вот пруд, а вот — церквушка старенькая. Вот извозчик бичом свистнул, вот мальчишка горланит — свежий номер газеты зовет купить, а вот колокол зазвонил — на вечерню зовет.
Церковь казалась и вездесущей, и неотъемлемой. Мало кто чувствовал Ее пользу и цену. Многим Она казалась милой и бесполезной, как череда слоников на крышке пианино. Но почти все (кроме Верховенского-младшего и подобных «бесов») считали Ее всегдашним атрибутом русской действительности. И вдруг чуть не потеряли Ее навсегда!
Историю гонений, расстрелов, репрессий, издевательств и насмешек в печати, допросов, лагерей, расколов, параллельных юрисдикций и прочих кошмаров нельзя читать без чувства ужаса. Всю предыдущую историю, с обер-прокурорами, шатанием умов, утратой смысла, народной тьмой и предчувствием катастрофы, тоже нельзя читать без ужаса. Это мистический ужас запоздалой прозорливости. Он сродни тому крику ребенка в кинотеатре, обращенному к главному герою: «Обернись! Бандиты сзади!»
Вернуться бы, кажется, в век 19-й, да крикнуть во все горло о тех ужасах, которые должны наступить!
Но, нет. Так нельзя. Да и бестолку. Потому, что кричали многие, кричали сильно, да не понял их почти никто, или не расслышал даже.
В 20-м веке русский народ чуть не потерял Церковь. Это не «красное словцо», сказанное для выжимания слезы или исторгания вздоха. Это правда.
Зато теперь русский народ обязан полюбить Церковь больше всех народов земли. Опыт пережитого страха, опыт почти неминуемой потери должен вернуть Церкви в русских глазах Ее истинную Ценность, и здешнюю — цивилизационную, и неотмирную — вечную.
Есть и еще одна потеря, на сей раз грозящая охватить оба полушария и все континенты. Это потеря семьи. Против семьи ведется война, потому что она — от Бога. Война ведется проповедью и практикой крайнего индивидуализма, всяческими извращениями, как смыслов, так и моделей поведения.
Суррогатные матери (!), доноры спермы (!), гомосексуальные семьи (!). Скажешь и вздрогнешь. Прямо чувствуешь, как Ангел заплакал, а бес захохотал. А лексика какая, лексика! «Четвертый муж», «бывшая жена». Прямо, как «четвертое ухо», «бывшая мать». Вот он, сон Татьяны.
Один в рогах с собачьей мордой,
Другой с петушьей головой,
Здесь ведьма с козьей бородой,
Тут остов чопорный и гордый Там карла с хвостиком, а вот Полужуравль и полукот.
И ходим же при всем этом по землице, топчем ее, воздухом дышим, Кока-колу пьем. А небо, между тем, уже хочет свернуться, как свиток. А земля, между тем, уже хочет разверзнуться.
Раньше можно было сказать: человек родился в мир. Неужели скоро так нельзя будет сказать? Как тогда скажем? Вот как: «таракан попал в стакан, полный мухоедства».
«Ужели слово найдено?»
Семья и Церковь связаны и похожи. Семья создает среду для того, чтобы человек сначала стал человеком, а потом продолжал им быть. Церковь ведет человека на Небо и даже выше Небес. Но ведет человека, а не антропоморфное животное. Без семьи (Церковь — тоже Семья) человек — антропоморфное животное.
Семью можно не ценить, пока она есть по факту и ее «много». Тогда ее, как и Церковь во «времена оны», можно ругать и критиковать. Тогда она — обуза, суета, куча обязанностей при скудных правах и т.д. Тогда в ней «унижают личность», чего-то требуют, дерутся, даже. Тогда все, кто — в монахи, кто — в разврат.
Но когда она исчезнет или реально начнет исчезать, как некие вымирающие виды флоры и фауны, тогда лавина нежданных проблем обрушится на подлое человечество, не оценившее свое сокровище, на человечество ставшее зверинцем, и раздавит в один кровавый блин эту нечисть, некогда рождавшую Достоевских и Серафимов Саровских.
Семья и Церковь. Церковь — Семья, семья — малая Церковь. Не будет одного, не будет и другого. Кого ни ударь — обоим больно. Бороться нужно за обоих вместе.