Пишет также о том, как рассказывал ей один старенький и видавший виды священник о самодельных «молитвенниках» советской поры. Это были скорее цитатники, чем молитвенники, и состояли они из бережно вырезанных священных цитат, ради смеха и критики размещенных в атеистических книжонках, в которых атеист смеялся больным пролетарским смехом над сотворением мира, над обрядами книги Левит, над Непорочным зачатием, над насыщением пяти тысяч пятью хлебами. Смеялся и. приводил цитаты. Вот эти-то цитаты бережно вырезали верующие и делали из них меленькие книжечки.
Это же через что надо было людям многим пройти, что надо было передумать и перечувствовать, какие сомненья побороть, какими вздохами грудь измучить, чтобы пройти сквозь красную эпоху и веру сохранить!
Вот вам наглядная картина, вот вам капля крови, взятая для анализа эпохи «голода слышания слов Господних». Вот вам маленький штрих, мелкий, как йота или черта в Законе, при рассмотрении которого многое становится ясным.
Выжил народ, перетерпев различные голодовки, и вот наконец вступил в эпоху, богатую всем, в том числе и доступом к информации.
Здесь мы плавно подходим к теме голода не как наказания, а как признака здоровья. Больной организм отворачивается от пищи. Здоровый человек хочет есть. В этом смысле понимаем повеление Христа об исцеленной Им дочери Иаира: «Она тотчас встала, и Он велел дать ей есть» (Лк. 8: 55). Это значит, что девочка не только жива, но и здорова.
Если здоровый организм хочет еды, то здоровая душа хочет слова Божия, помня, что одним лишь хлебом жива не будет (См.: Мф. 4: 4).
Нам сегодня вернули Библию. Но теперь мы ее не хотим. Она лежит у многих на полке, как ржавое оружие у пьяного дезертира, и редко человеческие пальцы осторожно прикасаются к ней.
Стоит повторить несколько мыслей, иначе есть риск запутаться.
Человек жив двояко и от двух видов хлеба — земного и небесного. Любой голод ужасен — как голод хлеба, так и голод Божественных слов. И тот, и другой приводят к людоедству. Отнюдь не образному, а самому настоящему. В книге Левит так и сказано: «Будете есть плоть сынов ваших, и плоть дочерей ваших будете есть» (Лев. 26: 29).
История наша столь полна доказательствами — фотографиями, документами, рассказами очевидцев, что пускаться в доказательства — тратить слова.
Народ наш «во время оно» отвратился от здоровой пищи (не будем здесь разбирать причины) и возжелал питаться только пирожными, их же ему испечет светлое будущее. В результате пришлось долго мешать хлеб то с опилками, то с хвоей, то с отрубями. Причем это касается «обоих хлебов» (см. выше о цитатниках, вырезанных из книг по атеистической пропаганде).
Теперь же у нас есть и еда на столе, и Библия на журнальном столике. В самый раз изголодаться по слову Божию и читать его, читать, затверживая наизусть, делая выписки и заметки, доискиваясь смысла, заполняя сердечную пустоту. Как древние отцы Синайских, Палестинских и прочих пустынь, нужно при встрече делиться словами о том, что прочел, во что проник, что прочувствовал из Божественных Писаний. Это — здоровый голод, то есть голод, свидетельствующий о здоровье души. И этот голод — не наказание, а благословение.
Если небесный хлеб и чистое словесное молоко не полюблены и не востребованы, то в пищу пойдет только религиозный фаст-фуд, а именно: погоня за чудесами, распутывание всемирных заговоров и «эсхатологическая паранойя».
Что практически можно предложить? Ты пришел ко мне в гости, а я, прежде чем усадить тебя за стол, говорю: «Давай из Псалтири псалмов по пять прочтем».
Мы с тобой на улице встретились, а ты мне сразу после рукопожатия рассказываешь о том, где в книге Иова содержатся мессианские пророчества.
Ну и из храма, конечно, ни разу мы не выйдем, чтобы не унести с собою в памяти либо объясненное Господне слово, либо запомнившееся апостольское выражение.
А как вам такие практические примеры?
«Если это есть в нас и умножается, то мы не останемся без успеха и плода в познании Господа нашего Иисуса Христа» (см.: 2 Пет. 1: 8).
Если же этого нет в нас, а еще хуже — не хотим мы этого и не интересно оно нам, то и не знаю, что сказать.
Если Сладчайший Иисус народу не сладок и небесный хлеб народу не вкусен, то как знать, не исчезнем ли мы вскоре, как пар, и не скажет ли случайный прохожий: «Здесь когда-то жили люди».
И если родителям можно часто говорить: «Отберите у детей жвачки и шоколадные батончики. Научите их чувствовать вкус простого хлеба», то стоит также и всем, от кого это зависит, напоминать: «Приучите народ к Божиему слову. Народу гибель без слова Божия».
Последнее, кажется, прямая цитата из Достоевского.
Любовь без снисхождения (17 сентября 2011г.)
Современный цивилизованный мир очень активен. У него масса врагов и нерешённых задач. Он борется за равенство полов, за любовь к животным, за сохранение природы, им же разрушенной. Борется за терпимое и любовное (в конце концов!) отношение к любому устроению быта, вплоть до содомского.
Говорят, борцы за всемирное счастье хотят добра. Но загвоздка в том, что они похожи на сошедшего с ума человека, который добром считает то, что здоровому и на ум не приходит. Если брать шире, все пороки современной цивилизации — это «христианские добродетели, сошедшие с ума», по удачному выражению Честертона. К ним относится и толерантность, дитя дурно понятого евангельского всепрощения.
Но мы знаем, что прощение не означает оправдания: мол, ничего страшного. Прощать — не значит отказываться от стержневой идеи различения добра от зла. «Ты виноват, но ты прощён», — это Евангелие. «Ты не виноват», — это толерантность.
Все виды долга — религиозного, общественного, семейного — так уменьшили своё давление на личность, что, кажется, почти исчезли. И человек, загипнотизированный сказками о неприкосновенности личности, готов благословить всякое человеческое «хочу» и оправдать им свои желания и действия.
Конечно, вполне нормально, если человек говорит: «Хочу жить, как люди, а не как скотина, хочу есть хлеб, а не солому, хочу спать в постели, а не в хлеву».
Но порочно, когда человек, привыкший говорить «хочу», живёт по принципу: «Хочу купаться в молоке ради гладкости кожи. Хочу быть владычицей морской, а рыбка чтоб была на посылках. Хочу весь мир зажечь с четырёх сторон ради мелкого тщеславия и недостатка острых ощущений. Хочу жить, как вон те живут, и хочу ничего не делать, как и они ничего не делают».
У «хочу» нет конца. Почему же человечество всё кланяется и кланяется, всё разглагольствует об уважении прав личности, о терпимости-толерантности? В конце концов, оно даже дерзает приплести к этому Христа и Им себя оправдывает: Он, дескать, заповедал всех любить, а значит, всех терпеть, а значит, всё благословлять, а значит, всё одинаково и нет ни греха, ни добродетели.
Ладно бы сказал человек: «Я — мелкий негодяй и бытовой развратник. Все, похожие на меня, милы мне как братья. Нет у меня сил их судить. Потому я — за снисхождение и за терпимость, то есть за толерантность к грехам и слабостям». В таких словах можно даже разглядеть евангельскую черту — признание своей немощи и отказ судить других: я не сужу, авось не осуждён буду.
Но человек не говорит таких слов. Невыгодно ему свой грех назвать грехом, а не добродетелью. Он не только каяться не хочет, он хочет своим грехом гордиться. Он выставляет свой греховный образ жизни как форму самовыражения, чтобы затем потребовать от нас уважать его личный выбор.
Именно к этому причалу направлен кораблик социальной толерантности. И мы улыбаемся ему, боимся назвать грех грехом, тогда как нам потихоньку забираются на голову.
Для трезвой самооценки человеку необходимы мужество и благородство. Мелкий паршивец, чувствуя кожей и узнавая из новостей, что таких, как он, в мире множество, что количество действительных членов «тайного братства паршивцев» неуклонно увеличивается, ни за что не захочет каяться в своих грехах. Он скорее скажет, что горд своей свободой и имеет право грешить, а право это ему не кто иной, как Господь Бог, лично даровал. Как выразился недавно в Англии один епископ-гей: «Меня таким Бог создал, и я за это Богу благодарен». Свалил свои смертные грехи на Господа Бога и ещё поблагодарил Его за это! Уму непостижимо.
Но, к счастью, Христос реальный отличен от Христа выдуманного. Он повелевает, требует, запрещает, спрашивает. Реальный Христос с ненавистью говорит об учении николаитов, называвших себя христианами, но живших блудно, в компромиссе с языческим миром (Откр. 2:15).
Это евангельское умение относиться с ненавистью к некоторым, и весьма многим, учениям и различным способам поведения есть обратная сторона умения любить: кто никого и ничего не любит, тому не на что гневаться и нечего ненавидеть. В День оный Христос скажет одним: Придите ко Мне, благословенные (Мф. 25, 34), а другим: Отойдите от Меня, проклятые (Мф. 25, 41). Это будет в высшей степени не толерантно, но это будет справедливо и истинно.
И ещё Он скажет тем, кто думал, что во имя Его творил чудеса и изгонял бесов: Отойдите от Меня. Я никогда не знал вас (Мф. 7, 23). Всё это Он скажет в конце истории человечества, но объявил об этом заранее, чтобы мы не дерзали отделять милость от справедливости и не усыпляли себя мыслью о всепрощении.
То, что Господь не спешит казнить, но продлевает времена милости, не говорит о Его безразличии делам человеческим. Через это, по слову апостола Павла, благость Божия ведет тебя к покаянию (Рим. 2, 4). Человеку же свойственно обращать благодать Бога нашего в повод к распутству (Иуд. 1, 4). А распутству свойственно искать себе оправдания. И дело доходит до того, что раньше говорили «бойся и не греши», а теперь говорят «греши и не бойся».
Именно потому, что Бог любит человека, нас ожидает Суд. А был бы Бог безразличен к человеку, всё было бы иначе.
Слово Любовь принадлежит Богу более, чем людям, поскольку это Его имя. А слово «толерантность» совсем не относится к Богу, поскольку Он в высшей степени не безразличен к делам человеческим, у Него на всё есть Своя точка зрения, и Ему до всего есть дело.