Моисей, когда видел пыль от фараоновых колесниц на горизонте, понимал, что это конец. На самом деле, конец. В его планах не было разделения Красного моря. Это не была ни его инициатива, ни его инженерная мысль.
Так и мы — видим какой-то процесс. С точки зрения математического анализа, нас очень быстро ждет катастрофа. Мы находимся в нехорошей точке на духовной карте. И было бы ложью сказать, что все не так.
Но есть Бог. И кто-то говорил из историков, что полная прогнозируемость процесса прямо пропорциональна его бездуховности. Чем более прогнозируем процесс, тем более он бездуховен.
А духовен процесс тогда, когда совершается то, чего нельзя было предугадать.
Так и здесь. Еще раз повторюсь — есть Господь, Который может разделять море, кормить манной в пустыне, умножать хлебы и рыбы для большого числа голодных людей. Я ни в коем случае не сбрасываю это со счетов.
Но и чудо не проповедую. Чудо можно получить только в подарок.
— Большое спасибо за беседу! И отдельное спасибо за такое ее окончание.
День с Часословом (17 августа 2012г.)
Могу поспорить, что большинство из вас видело часовни и знает, как они выглядят.
Кладбищенские, придорожные, монастырские. Эти небольшие храмики, в которых не служится литургия, нам известны. Название свое часовни получили от особого молитвенного чина — часов, охватывающих собою суточный круг. Так вот что любопытно: часовни мы видели, почему они так называются, знаем, а вот чтобы читались в часовнях эти самые часы, не видели. Не видели, потому что часы в часовнях не читаются. Мне неведомы причины этого недоразумения и его исторические корни. Но то, что это (нечтение часов в часовнях) не что иное, как болезненная странность без того больной жизни нашей, это мне ясно.
Сами часы нами читаются: третий и шестой — перед литургией, девятый — перед вечерней, первый — после утрени. Читаются они без всякого внимания к времени суток, чтобы только «вычитать». Это, кстати, еще одна молитвенная хворь наша — «вычитать». Но стоит ощутить вкус чтения часов в положенное время. Ей Богу, стоит произвести такой эксперимент. Он покажет нам и то, насколько немолитвенно мы живем, и то, каков смысл существования часовен и Часослова.
Итак, для проведения эксперимента нам нужны одни сутки свободного времени, умение читать по-церковнославянски, желание ощутить молитвенное движение суточного круга. Начинать придется около половины седьмого утра с чтения утрени. Она будет непродолжительна, состоя из шестопсалмия, песни Богородицы и великого славословия. При храмовом богослужении в утреню добавляются кафизмы, каноны, ектении, но мы сейчас не утреню полноценную служим, а вникаем в смысл суточного круга. Поэтому шестопсалмия, песни Богоматери и славословия довольно. Сразу после этого можно прочесть первый час. Все это займет не более получаса, и в семь вы уже свободны. До девяти.
В девять часов нужно читать час третий. Зажигайте свечу, бейте в колокол три раза и читайте. Так поступать должен чтец в урочное время. Один богослужебный час читается не более 15 минут.
Если сердце разогрелось — по окончании добавьте главу Евангелия, но помните: время чтения шестого часа наступит в полдень.
Солнце в зените, свеча зажжена, в колокол сделано шесть ударов. Читаем шестой час. Сразу к нему добавляем обедницу. Это — костяк литургии без жертвоприношения, то есть без совершения Евхаристии. Антифоны, кондаки, Символ веры, «Отче наш». Все, как на службе. Где-то около часа гасим свечи.
Девятый час положено читать в три часа пополудни. А к нему сразу добавлять вечерню. В Часослове вечерня, как и утреня, лишена кафизм, ектений, стихир. Следовательно, займет она минут 10-15. После вечерни наступает время самого продолжительного перерыва. До сих пор перерыв занимал не более двух с половиной часов, а теперь может продлиться часа четыре. Следующая служба — малое повечерие. Это аналог вечерних молитв. Если читать ее без канонов, то длится она недолго. Ну и остается полунощница. Ее в практике крутят в разные стороны. Вот и вы можете ее прочесть сразу после повечерия. А можете с нее день начать, то есть прочесть перед утреней. Но поскольку мы с вами ставим некий эксперимент, то прочтем ее на законном месте — в полночь. Все! Мы круг закончили и молитвенные сутки нами промолены пядь за пядью. Если круг завтра продолжится, то спать вам осталось часов пять с половиной (полунощница длинна). Но вряд ли вы захотите продолжить эксперимент. Того, что уже было (если кто-то рискнет это воплотить в дело), хватит для того, чтобы многое понять и ощутить. Станет понятно, что жизнь, родившая наши богослужебные чины, и жизнь, которую мы ведем, относятся друг к другу, как чаша воды из горного ручья и стакан хлорированной воды из крана соответственно.
Конечно, темп жизни ускорился, и мы ничего не успеваем. Конечно, подобное молитвенное служение предполагает жизнь на одном месте, а мы ежедневно преодолеваем огромные расстояния на работу и обратно. Конечно, минувшие исторические события так много в нас перепахали и выжгли, что диву даешься, как мы живы вообще. Но это не все.
В монастырях люди никуда не ездят, живут ради Бога в молитве, но и там суточный круг читается как попало, как до революции привыкли, лишь бы «вычитать». Значит, дело не только в темпе жизни. Дело в невнимательности нашей к смыслу молитв. В третий час Дух Святой сошел на апостолов. Молитвы третьего часа напоминают об этом. В шестой час Христос был ко кресту пригвожден. Молитвы шестого часа напоминают об этом. В девятый час Христос сказал: «Совершилось», — и, преклонив главу, отдал душу. Молитвы девятого часа об этом напоминают. Время суток, таким образом, освящается воспоминаниями спасительных событий евангельской истории. Солью Евангелия осаливается время. Попробуйте сказать, что это не важно!
Почему бы не освящать день краткими, но частыми службами часов? Да какое там! Село пьет и вымирает. Оно в христианских делах неученое. А на базарах люди стоят весь день. Почему бы там не читать часы? Что вы! До часов ли ваших на базаре? Там если и молятся, то только об успехе в торговле. Вот и я говорю, что есть хрустальные воды, сохраненные в книгах, а есть хлорированная бурда, которую мы пьем. А кто виноват, не ясно.
Часы составлены по очень важному принципу: молиться понемногу, но часто. Мы же исторически склонны к полной противоположности: выстаивать изредка длинные службы, а потом вовсе не молиться некоторое время. Это чередование больших усилий с длительными расслаблениями способно кого хочешь искалечить.
Благоприятный режим может быть таков: в праздничные и воскресные дни молиться долго и торжественно, но в будни молиться часто по чуть-чуть. Эти частые, но краткие моления не дают остыть духу, но и не утомляют его. Часослов для этих нужд подходит как нельзя лучше.
Впрочем, начинали мы не с этого. Начинали мы с того, что неплохо было бы пожертвовать один день жизни на то, чтобы провести его в молитвах по Часослову; в молитвах, произносимых в то самое время, для которого эти молитвы предназначены. Плод стоит того, чтобы этот опыт произвести.
Вера — личная или народная? (17 августа 2012г.)
Вера требует личных усилий. Лишь относительно можно называть веру «народной», имея в виду некую погрешность определения. Заповеди даны в расчете на предстояние человека к Богу лицом к лицу. Не сказано «чтите отца и матерь», но «чти», как одному. «Не прелюбодействуй» сказано, а вовсе не «не прелюбодействуйте».Исполнение заповедей — это «мое» дело, а не «наше». Вне личностного отношения вера, как таковая, умирает. Хотя бы потому, что молитва умирает (ведь она есть разговор с Богом один на один).
Как распространялась вера в греко-римском мире до Константина? Через проповедь и личный пример. То есть средствами воздействия личности на личность. И вся многомиллионная паства древней Церкви была сформирована людьми, пережившими личное обращение. Процент людей, принявших веру «за компанию», случайно, без глубокого переживания личного обновления, если и был, то был минимален. Совсем иначе дела обстояли у нас.
Русь крещена массово и без всякой проповеди и катехизации. Это — не произвол равноапостольного князя, а его чуткость к дыханию Промысла. Бог велел, и князь отозвался. Иначе время было бы упущено, и кто знает, как дальше бы сложилась история.
Но бессловесный приход в веру означал не иное что, как необходимость затем, задним числом, восполнить бреши и пробелы. Если не удалось вначале научить, а потом крестить, значит, нужно было (и сейчас схема та же) учить уже крещеных. В противном случае евангельская вера, обращенная к глубинам личности в первую очередь, насильно превращается в некий фактор коллективного сознания и атрибут, по преимуществу, народной (а не личной) жизни.
В истории нашей было время массового отхода от веры. Миллионы остались Христу верны. Но ведь не меньшие миллионы крещеных людей от Христа отказались с устрашающей легкостью. Одежки обрядов сменились на одежки нового мировоззрения с той же легкостью, с какой переодевается вспотевший человек. Это возможно лишь тогда, когда для человека вера есть нечто прилагаемое снаружи, как кепка — на голову, или цепочка — на шею. Мода сменилась, и кепку сняли.
Между тем, нужно, чтобы вера была аналогом кожи, которую нельзя снять, не убив тем самым человека. Вера должна быть кожей, а не пиджаком.
Покаяние — личный труд. Всенародное покаяние вряд ли возможно, и не стоит сердце рвать по этому сомнительному поводу. Лишь когда число покаявшихся людей из капли в море превратится хотя бы в «ведро — в колодце», лишь тогда качество жизни в обществе (воды в колодце) изменится заметно и существенно. Остальное подобно блажи и религиозному фантазерству. Сомневающийся Фома современности должен именно воскликнуть «Господь мой и Бог мой», и только тогда он имеет внутреннее право говорить о «Боге отцов моих», поскольку приобщился сердцем к их личной вере.