Paul: — Здравствуйте, Андрей. Хотелось бы узнать ответ на такой вопрос: церковное убранство стоит немалых денег. Иные церкви даже больше похожи на дворцы. Личное имущество — личным имуществом, но иногда на фоне всеобщей разрухи церковная роскошь выглядит издевательски. Разве сложно с части этих денег помочь, например, с ремонтом ближайшему детскому садику, чтобы хоть немного «выровнять» ситуацию, в противном случае, может, не стоит проповедовать по мо щь ближнему?
Отец Андрей: — Да, вы правы, мы унаследовали свою обрядность от минувших столетий и тысячелетий. В то время прошедшее люди старались жить так, чтобы в доме у них хватало, быть может, одного стеганого одеяла, но чтобы в храме было все, как на небе, прекрасно.
Сегодня мы понимаем две вещи: во-первых, кроме церковного убранства есть социальные нужды, людям важнее иконостас, да; во-вторых, современный человек, который больше любит себя, чем человек иных эпох, бунтует против украшений культовых зданий и требует внимания к себе. Исходя из этого нужно не то чтобы пересматривать, но корректировать церковную политику в отношении пышности богослужений, одежд и прочее. Нужно сохранять прекрасную традицию, согласно которой всё лучшее приносится в жертву Богу. Но в число этого лучшего нужно также внести ближнего, не только ценности, украшающие образы священные. Но и ближнего. Вы правы. Превращать наши храмы в подобие лютеранских кирх — это кощунство. Ободрать наши храмы и превратить их в подобие лютеранских кирх было бы кощунством. Такие прецеденты в истории были: протестантизм в Англии, Германии уничтожал церковную пышность католических храмов.
Но никто сейчас не скажет, что это правильно, потому что нужно и то делать, и этого не оставлять. Нужно просто включить в поле внимания не только красоту богослужения и его пышность, но также и нуждающегося человека, находящегося в поле твоей ответственности. Еще нужно понять, что если церковь облупится, как яичко, вся и все свое раздаст всем, то гора родит мышь. Эгоистично раздвинутая пасть мира сего проглотит наши жертвы, не заметив, и скажет «еще давай». Поэтому на людей просто жертвовать и на храме нельзя просто экономить. Людей нужно учить, и священникам нужно тоже учиться, чтобы правильно расставлять приоритеты. Именно в этом трудность задачи. Но вопрос поставлен в целом правильно, и мне кажется, что я на него ответил хотя бы частично.
Геннадий Ковалев: — Я бывал в Иерусалиме, в Греции — там нет фиксированной платы за молебен, например. А в киевских церквях вижу четкие и довольно высокие цены. Почему так? Это бизнес или служение Богу?
Отец Андрей: — Ну, вы не во всех церквях были, потому что если вы пожелаете найти церковь, в которой нет фиксированной платы за молебен или требы, то я вам с радостью сообщаю, что вы найдете её, и даже не одну.
В остальном — это пережиток, который должен постепенно уйти в прошлое. Даже с экономической точки зрения, храмы, совершающие требы за посильное вознаграждение без фиксированной платы, чувствуют себя лучше, чем храмы, цепляющие ценники на требы. Но это нужно понять, а чтобы понять, нужно говорить. Поэтому вы спрашиваете — я отвечаю, и свою лепту в сдвигание этого процесса с мертвой точки мы делаем.
Покойный Патриарх московский Алексей ІІ уж лет, наверное, 12-15 назад, выступая перед духовенством Москвы, говорил: «Не надо назначать цену за требу. Цена может быть на свечке, книжке, потому что это товар, но цены на молитве быть не должно, потому что молитва — это не товар». Нам это всем нужно понять, нам — это в смысле не вам, потому что мы, видимо, это не все поняли. Ну что ж, мы, благодаря этому свободному диалогу, будем думать про это дальше и, наконец, понимать это и с трудом принимать это, потому что хорошее принимается с трудом. И это трудное принятие хорошего будем трудным приближением к идеалу. Видимо, стоит об этом спрашивать и стоит об этом отвечать ради общего приближения к идеалу.
Виктор из Киева: — У меня два принципиальных вопроса:
1) как Вы объясните, что во времена крепостного права православная церковь имела крепостных (т.е. рабов)?
2) почему в 1917 году церковь не поддержала (и не попыталась направить в правильное русло) попытку построить честное общество без эксплуатации (коммунизм) — по сути, рай на Земле?
Спасибо за ответ.
Отец Андрей: — На два принципиальных вопроса даю два принципиальных ответа.
До ХІХ века священники в селах были такими же крепостными, как и их паства. И их можно было сечь, чуть ли, дай Бог памяти, не до царствования Николая I, а может, и позже. Поэтому, когда мы читаем и говорим о крепостных структурах, мы должны понимать, что сказанное относится к высшему духовенству, не составляющему даже 1% в общем количестве духовных лиц. Все остальные несли на себе полный вес тяжести жизни обычного человека.
Именно этим и объясняется впоследствии тот революционный бунт и то восстание масс, которое было направлено на высшую власть и сращенную с ней высшую иерархию. Но пострадали при этом все верующие, то есть бунт цели не достиг, еще более закабалил простого человека. В своем большинстве, имейте в виду, церковь приняла спокойно или даже приветственно Февральскую революцию, то есть упразднение монархии, не крушение, а упразднение, и отречение императора Николая, ныне достойно и праведно канонизированного, его от престола.
Февральские события церковь восприняла как свободу. Это, может быть, странно для многих звучит, но со времен Петра никто не был так несвободен, как церковь. Поэтому во многих ваших тезисах и вопросах, при всей их принципиальности, есть два момента незнания.
Первое: простое духовенство, а со времен Петра монашество, было, по сути, тягловыми категориями населения и не роскошествовало, рабовладельцев не было так точно. А второе: церковь хотела демократизации жизни и её либерализации в хорошем смысле. Но так получилось, что слово либерал или либерализм в восточнославянской истории последних столетий заклеймило себя. Получилось так, что либералы — это те, кто критикует нынешнюю власть, обещает лучшее, помогает разрушить нынешнюю власть, но на своем горбу приводит к власти настоящих демонов. Вот что такое либерализм по-русски и, наверное, по-украински. Церковь была обманута в своих чаяниях, и те, кто приветствовал падение монархии, как правило, об этом горько жалел.
Надежда, Винница: — Что можете сказать по поводу веры и современной молодежи? Считает ли украинская молодежь нужным посещать храмы?
Отец Андрей: — Считаю нужным сказать, что молодежь часто бывает лучше, чем мы о ней думаем. Они вполне живы, вполне нравственны и бескомпромиссны, как это и требуется в их возрасте. Другое дело, что порваны связи коммуникативные между поколениями, и мы не можем транслировать на них легко те ценности, которые считаем нужным. Кроме того, у взрослых людей может не быть никаких ценностей, четко сформулированных, осознанных, заработанных, кроме ропота и бурчания на тех, кто неправильно одет. У молодых могут быть вопросы, но они не знают, кому их задать. Если они их нам зададут, не факт, что мы на них ответим. На фоне этого у них рождается скепсис и бунтарство — вечные спутники молодежи, сомнения во всем, и бунт, рожденный избытком энергии. Это столь же древние вещи, как стояние мира. И ничего принципиально нового я здесь не вижу. Больше спокойствия, серьезности и больше мыслей о том, кто правит миром.
Больше молитв — и всё не будет хуже, по крайней мере.
Red_rey: — Пару лет назад на строительство Воскресенского собора было выделено 11 млн. гривен из бюджета(!). Как такое случилось, когда у нас по закону церковь отделена от государства? Эти деньги могли пойти на лекарства больным и малообеспеченным, на помощь учителям, на книги детям! Пример с этим собором показательный, но никак не единичный: бюджетные деньги направляются в церковь. Скажите, вам не стыдно за то, что в вашу пользу грабят народ, в том числе тех, кто по церквям не ходит?
Отец Андрей: — Не по адресу вопрос, потому что если вы, например, просто учитесь в школе, а я буду предъявлять претензии к Министерству образования и высказывать их вам, вы скажете: «А я при чем? Я что, министр?». Вот и я это спрашиваю: «А я при чем? Что, моя подпись стоит на платежке, или я настоятель этого собора, или я писал письмо, в котором просил выделить деньги?». Я об этом от вас впервые слышу, на самом деле. Я никогда не интересовался вопросом, кто и сколько денег дал на строительство того или иного культового или социального объекта. Мы, приходы города Киева, платим посильный взнос на его строительство, это я знаю, за это я могу отчитываться. Остальными вещами, поверьте, я не интересуюсь, и отвечать за них, конечно, и не намерен, и не могу. Но к вопросу о том, что они могли бы быть потрачены на бинты, книжки, асфальт, бутерброды, скажу, что они могли бы быть потрачены на яхты, на ванные с шампанским, новые дома или офшорные счета. Но самое любимое дело многих людей — считать чужие деньги. Никогда не умел заниматься этим и не хочу учиться на приближающиеся к старости лет.
Иван: — В нынешней Церкви меня отпугивают две вещи: священники-долдоны, которые формально относятся к своему служению, не пытаются найти духовный контакт с прихожанами, а лишь запрещают, критикуют и отправляют требы; и бабушки — церковные служители, которые обычно очень агрессивны, грубы и всезнающи. Как церковь борется с этим?
Отец Андрей: — Вы, может быть, хотели, чтобы церковь расстреливала долдонов и бабушек? Она не занимается этим, к счастью, она не сертифицирует долдонов и бабушек, не вешает им бейджиков, что данный пастырь — долдон, а данная бабушка — злая.
Церковь не совсем адекватно реагирует на процессы, происходящие на улицах и в головах людей, не всегда вовремя может быстро среагировать на изменившуюся психологию людей. Если священники в советские годы только этих бабушек и видели в храмах, только благодаря им миллионы людей были крещены, и храмы не были закрыты, то потом они не успели перестроиться, когда в храм вошли студенты, аспиранты, профессора, бизнесмены, бандиты, проститутки, наркоманы, то есть лучшие люди общества, не ходившее в церковь, так и лучшие люди общества, которых раньше не было. Да, священники не успели перестроиться, и грех им за это.