Хочу и не могу представить себе древний Париж, когда храмы были те же, а машины еще не гудели, витрины не сияли и бульваров не было. Зато самое главное уже было. А потом остальное завертелось, нанеслось, и скоро за его слоями уже не разглядишь главного. Скоро с дотошностью археолога нужно будет откапывать и открывать для себя нижние слои. Если Бальзак и Золя кажутся слишком глубоко лежащими явлениями, то что говорить о том, что глубже; о том, в сравнении с чем Бальзак — наш современник.
Вспоминаю, что пока летели в самолете, читал «Вокруг света», весь посвященный Бородино и войне 1812 года. Удивило, что Бонапарт в Москве восторгался архитектурой Новодевичьего монастыря, но приказал его взорвать перед уходом из Москвы. Про храм Василия Блаженного сказал тоже: «Взорвать мечеть с множеством башен». Оба приказа по разным причинам выполнены не были. Колокольню Иоанна Лествичника успешно заминировали и подорвали. Она треснула, но устояла. Крест с нее сбросили. Культура, однако.
Весь день падаешь от усталости, а заснуть не можешь. Нервное. По телевизору в номере смотрел «Кошмары Гойи» (кажется, так). Очень хороший фильм с точки зрения игры актеров. Наполеоновские времена. Испания. Во имя свободы и проч. французы расширяли империю и захватывали совершенно не относящиеся к ним страны. «Кармен» тоже на эту тему и про это время. Француз был всемирен несколько столетий назад. Даже более всемирен, нежели англичанин сегодня. Власть англичанина (и американца) — это власть денег, дешевых товаров и тогда уже штыков. А власть французов была идейная, плюс штыковая, плюс коммерческая. Философы шли впереди.
Чтобы заново полюбить дом, нужно на время дом покинуть. Как в любви — поссориться и разругаться, чтобы обновить затем отношения. Вот и я уже хочу домой так сильно, как сильно ждал маму в конце дня в детском садике. Но и в Париж я захочу со временем. Знаю, что захочу. А еще перечитаю по возвращении Гюго и дневники Родена и захочу в Амьен, в Лион, в Тулузу, в Авиньон. Я всюду захочу, и всюду устану, и всюду затоскую. Зане человек противоречив, и слаб, и глуп, и загадочен. Так мне кажется.
Умирать надо не сразу. Постепенность скорбей и «маленьких смертей» нужна, чтобы привыкнуть к грандиозности неизбежных перемен и хоть чуть-чуть меньше пугаться. Поэтому человек много раз «немножко умирает» в жизни. Так надо. Умирает он, переходя из возраста в возраст; умирает, расставаясь, меняя место жительства, переживая скорби. Познакомиться, привыкнуть и расстаться значит тоже «немножко умереть». В этом смысле вокзалы и аэропорты похожи на часовни. Здесь сдерживают рыдания, ощущают грусть, молятся, то озираясь назад, то всматриваясь вперед. Мы прощаемся с ним — мсье Парижем, который тайн своих не открывал, но все же позволил поздороваться с ним за руку, ощутить его, услышать несколько нот его голоса.
Мир тебе, город святого Дионисия и святой Женевьевы. Мир твоим жителям и гостям, твоим гостиницам и музеям. Пожелай же нам мира и ты. Нам, садящимся в самолет и хотящим уже через малое время посмотреть на тебя сверху вниз. Но без высокомерия, а с любовью.
Прощание с карикатурами (25 сентября 2012г.)
В течение уже нескольких месяцев по России и за ее пределами прокатывается волна кощунств и антиклерикальных выступлений. Как реагировать? Чего ждать? Что делать? Отвечает протоиерей Андрей Ткачев, настоятель храма преподобного Агапита Печерского в Киеве.
В последнее время мы с удивлением узнали, что многие люди не любят Церковь. Не любят ее как-то интуитивно, подкожно, неартикулированно. Не любят нелогично, дологично, алогично, сверхлогично.
Не любят — и все. Ходят, улыбаются, а цепани их этим — и начинают демонстрировать.
Мы думали, что коммунисты и только они виноваты в чем-то ужасном. А оказывается — нет. Оказывается, безбожие — гораздо более глубокая проблема. И мы себе не дали труда понять, насколько человек падший, как многообразны болезни, в нем скрыто гнездящиеся. Теперь мы, забывчивые люди, с удивлением обнаруживаем, что в отношении к Церкви машут кулаками, скалят зубы, топают ножками.
Это неприятное открытие должно быть правильно оценено, потому что скрытная война с Церковью никогда не заканчивалась и никогда и не закончится, она только будет менять свои формы и виды, утончаться, нарастать, рафинироваться.
Это очень неприятная тема, безусловно. Но она несколько сглаживается тем, что народ не любит никого.
Спросите себя, кого любит наш народ?
Учителей? Нет. Кто такие учителя? Это злые неудачники, которые получают мелкие деньги и срывают свою злость на учениках.
А докторов? В жизни народ не любит докторов. Стоят в очередях в поликлиниках, если есть деньги — покупают услуги в дорогих клиниках, на самом деле, презирают их втайне, считая, что они тоже не любят никого, кроме денег, а на людей смотрят, как на биоматериал, поэтому достойны ненависти. Немножко это правда, но на самом деле, конечно, кошмарное обобщение.
Что, народ любит милиционеров-полицейских? Космонавтов? Шахтеров? Нет.
Кого он вообще любит, наш народ? Себя он любит? Боже сохрани! Себя они готовы материть с утра до вечера, а французику из Бордо — языком штиблеты вылизывать.
Одним словом, не только Церковь не любит наш народ. Наш народ вообще никого не любит.
Поэтому не стоит удивляться, что какое-то существо того или иного или промежуточного пола, украшенное какими-то званиями, наградами, дипломами, позволяет себе не слишком красиво высказываться по поводу Церкви. Ничего страшного.
Нам предстоит труд свидетельства, исповедничества и избавления от иллюзий. Для Церкви существует несколько вызовов, первый из которых — избавление от иллюзий.
Владимир Соловьев говорил, что Русь называют Святой (это именно его фраза, он ее ввел в философский обиход), подобно тому, как Англия — старая добрая, Франция — милая, да вообще разные страны имеют разные эпитеты. Но это ж не по факту того, что каждый на Руси — святой, она Святая, а по своему глубочайшему внутреннему стремлению, по жажде идеала, по тоске, которая осознается, по тому лучшему, о чем мечтают лучшие люди в лучшие минуты своей жизни.
Святость — это крайний идеал, это то, к чему стремится народ в особо тяжелые годы, когда делятся последним, или же то, к чему стремятся лучшие люди в периоды относительного мира и спокойствия.
Может быть, мы уже недостойны этого имени, потому что святость перестала быть идеалом для русского человека? Он не хочет быть святым. Он не понимает, что это такое.
Жизнь и Сам милосердный Бог дает нам отрезвляющую пощечину, которая ссыпает с нас клоунскую пудру, и мы узнаем себя самих.
Да, вот такие мы. И это очень хорошо. Когда человек приходит к Богу, ему надо знать и Бога, и себя. Не зная Бога, он молится какой-то карикатуре, которую придумал, идолу, которого создал. Но если молюсь не я, а какая-то, опять же, карикатура меня, какой-то выдуманный мною я, а вовсе не я настоящий, то опять-таки нет молитвы, нет встречи, нет Бога, нет искры. Молиться должен живой я живому Богу. А чтобы быть живым Я, нужно отказаться от того, чем я не являюсь.
А значит, мы должны распрощаться с целым рядом унаследованных красивых идей, которые сегодня не подтверждаются жизнью.
Нужно начинать работать с нуля. Нельзя все время выигрывать. Иногда нужно проигрывать.
Хороший проигрыш — это хороший стимул для будущего выигрыша. За спиной у хорошего воина — большой опыт проигранных сражений.
Какие-то сражения мы очень сильно проиграли. Если большие войны мы умеем выигрывать, то незаметные ежедневные сражения мы не учимся распознавать — мы просто не замечаем, что с нами воюют, и потому каждый день проигрываем.
Церковь стоит перед огромным вызовом.
Мне очень нравятся священники, живущие среди инославных. Инославная среда заставляет их оттачивать свое богословие, держать себя достойно в быту (потому что за тобой смотрят в увеличительное стекло) и не обращать внимания на мелочи.
Для них инославные люди — это люди. С ними можно дружить, трудиться, праздновать праздники, их можно любить, кормить у себя дома и есть дома у них — и все это не смешивая веры.
У нас совершенно нет такого понятия. У нас есть иллюзия, что нас слишком много.
Это достойно повторения. Мне очень нравится духовенство, находящееся в инославной, инокультурной среде, поскольку они закалены в сознательной вере, следят за собой и в отношениях с инославными не делают из мух слонов.
Очень мне нравятся православные священники, которые работают со своей паствой постоянно, не оглядываясь назад. У Крылова целая басня есть: что гуси Рим спасли, совершенно не повод к тому, чтобы отдельного гуся не зажарить. То были другие гуси, а мы, может быть, те гуси, которые только на жаркое и годятся.
Историей хвалиться можно только дозированно, историческую славу нужно оправдывать, доказывать и поддерживать каждый день. Если она не поддерживается и не доказывается, она теряется и превращается в фактор осуждения.
Поэтому давайте обрадуемся тому факту, что народ наш — одичавший, долларом пришибленный, от личных грехов осатаневший, дезориентированный и нами не наученный.
Нами. Толком. Не наученный.
Это наша разбежавшаяся паства, за которой мы никуда не идем, ждем, пока она сама придет. Вот эта паства и не будет ничего знать по факту, потому что родиться в христианской стране — вовсе не значит быть христианином. Родиться в булочной — не значит быть бубликом. Людей нужно учить с нуля или даже с минуса, поднимаясь с цокольного этажа — сначала до уровня нуля, а потом уже дальше идти вверх.