Но и без революций жизнь в Европе, а вслед за ней — в прочих частях света, несколько столетий движется под знаком борьбы за свободу. Это может быть национально^свободительное движение, при котором борющимся субъектом является народ, а целью — государственная независимость.
Однако не эти большие вопросы притягивают к себе главное внимание. Мир глобализируется, то есть скрепляется тысячами небывалых доселе связей экономического, политического и культурного характера. Национальная борьба превращается в удел «окраин» и третьего мира, то есть народов, не нашедших еще своего места в истории, а, следовательно, пытающихся это место определить и занять.
Это процесс сложный и длительный, но не в нем суть. Суть — в постепенном, медленном, но неуклонном превращении пестрого человечества в жителей одной большой деревни. Но не это страшно в глобализме, а то, что население этой глобальной деревни будет похоже на жителей Содома.
Жителем «нового человечества» всегда должен быть «новый человек». Изменение же человека и приведение его в соответствие с новыми реалиями всегда проходит под знаком «свободы». Революционерам прошлого, например, было необходимо эмансипировать, т. е. освободить женщину, эту хранительницу очага и носительницу традиционного мировоззрения.
Освобождение заключалось в том, что детей (kinder) у нее забирали, храмы kirche) закрывали, а саму ее выгоняли с кухни (kuche) хоть бы и на улицу. Женщина без детей и веры, оказавшаяся на улице, скорее всего, сделается уличной. Как только это произойдет, сразу можно приступать к строительству «будущего». Человеческий материал готов.
Какой-то набор антропологических фокусов должен быть и для того, чтобы население единого будущего человечества стало психологически единым. Современная цивилизация, как бульдозер, ровняет дорогу, чтобы вслед за ней пришли и утвердились некая новая и всеобщая этика, новая и всеобщая психика.
Молодежь, конечно, уже и сегодня дергается под одни и те же ритмы. И видеозапись, сделанная в интерьере ночного клуба в ЮАР, будет до неразличимости соответствовать подобной видеозаписи, сделанной, скажем, во Франции. Но это только поверхность дела. Процесс должен идти дальше и заходить глубже.
Апостол Павел в Послании к Тимофею рисует психологический портрет человека будущего: «Знай же, что в последние дни наступят времена тяжкие. Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы, недружелюбны, непримирительны, клеветники, невоздержны, жестоки, не любящие добра, предатели, наглы, напыщенны, более сластолюбивы, нежели боголюбивы.» (2 Тим. 3:1-4).
Для того чтобы человек повсеместно стал таким, нужно дать ему больше прав, параллельно снимая обязанности. Нужно еще дать ему свободу говорить все, что на ум взбредет, но не учить его думать. Пусть мир задыхается в ненужных словах и пусть это называется свободой. Нужно научить человека оспорить у Господа Бога право творить, и попробовать сотворить себя самого заново.
Это «творение заново себя самого» будет, по необходимости, процессом нанесения себе увечий или даже — самоубийством. Это тоже будет восприниматься как одно из проявлений свободы: «Мое тело. Моя жизнь. Что хочу с собой делать, то и делаю».
Одним словом, сладчайшее евангельское слово превратится в ширму, за которой творится постыдное. То есть именно в то, против чего предостерегал апостол Петр. Он говорил, чтобы мы «употребляли свободу не для прикрытия зла, но как рабы Божии» (1 Пет. 2:16).
Человечество же на исходе истории исхитрится употребить свободу именно для творения зла, а само словосочетание «раб Божий» осмеет и отвергнет, как унизительное для раздутого самолюбия. И со вчерашнего дня уже так было, и сегодня многим совершенно не ясно, что «рабство у Бога» есть свобода от греха, а свобода от рабства Божия есть порабощение всякому греху и нечистоте. Вот и хвалимся свободой, утопая в беззакониях по уши.
Тот же апостол Петр в другом месте своих Посланий говорит о свободе не как о Божием даре, а как о красном словце и фигуре речи, используемой людьми прельщенного ума. Он говорит о людях, которые «произнося надутое пустословие, … уловляют в плотские похоти и разврат тех, которые едва отстали от находящихся в заблуждении». И далее: «Обещают им свободу, будучи сами рабы тления; ибо кто кем побежден, тот тому и раб» (2 Пет. 2:18-19).
Это и есть слово о свободе — острое, как меч, и яркое, как луч. Нет свободы там, где грех. Пусть там гремит музыка и хохочут люди, пусть там льются рекой дорогие напитки, пусть там одеты красиво и живут роскошно. Если там есть грех, если там греха не то что не стыдятся, но хвалятся им, то нет там свободы, но есть лишь рабство тлению.
Прельстился Лот на содомские красоты и поселился там, где пейзажи прекрасны, как Рай, но люди ужасны, как демоны. Не успели дочери замуж выйти, как пришлось ему бежать оттуда, чувствуя спиной и пятками жар уничтожаемого города.
Свобода от греха есть подлинная свобода, и этим правильным пониманием глубинного ее смысла христианам нужно уравновешивать социально-политический контекст. Иначе за разговорами о свободе печати и собраний утратится самый важный смысл этого понятия, и человек будет снаружи свободен, а внутри порабощен и связан. Несчастен такой человек, и нет в нем ни света, ни радости.
Есть у него и избирательное право, и работа, и жилье. Есть у него даже возможность путешествовать, читать, встречаться с друзьями. Он и сыт, и одет, и миллионы людей, не имевшие десятой доли того, что имеет он, считали бы себя на его месте счастливчиками. Но это не все, что есть у человека. У него есть еще страх будущего, стыд прошлого и тоска в настоящем. У него есть чувство, что он живет пусто, глупо, не всерьез. Чувство это пытается он отгонять всеми средствами, которыми снабдила его цивилизация, но чувство лишь отдаляется, чтобы, постояв вдалеке, вернуться и усилиться.
Свободен ли такой человек? В чем-то — да, но в главном — нет. То главное, чего нет у сегодняшнего человека сплошь и рядом, не берется силой, а принимается от Бога как подарок. Этот подарок и есть Дух свободы, а не дух рабства, «чтобы опять жить в страхе»; это Дух усыновления, «Которым взываем: “Авва, Отче!”» (Рим. 8:15).
Говоря о свободе, трудно всего коснуться и не запутаться. Шутка ли, вся история мира, так или иначе, связана с этой идеей. Трех видов свободы коснулись мы только что. Это те гражданские и политические свободы, которые хороши, но всегда недостаточны. Это те обманы и миражи, которыми прикрывается нравственное разложение человека и человечества. И это тот главный вид свободы, который дается Богом и от Него неотделим. Это то, о чем нужно говорить чаще, чтобы не растворить в бесконечных словесах последние крохи христианского разума. Это то, о чем говорит апостол Павел: «Господь есть Дух; а где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3:17).
Нам туда дорога — «от рабства тлению в свободу славы детей Божиих» (Рим. 8:21).
Вера, Надежда, Любовь, София: любящих Христа не сломить (30 сентября 2012г.)
Страдание мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии известны, главным образом, по двум ярким особенностям. Это то, что их мучили поочередно, начиная со старшей до младшей (а лет им было — 12, 10 и 9). И то, что происходило все это на глазах у матери, которую не мучили, как дочерей, справедливо решив, что само зрелище страданий ее детей превзойдет все прочие мучения.
Мучителям всех времен главным образом необходимо деморализовать, испугать, сломить дух своих истязаемых противников. Все прекрасно понимают, что убить — не значит победить. Убитый, но не сломленный, человек в духе оказывается победителем. Отсюда все жестокости и изощренности, на которые способен человек-мучитель, и которыми наполнены исторические хроники, и романы, и архивы спецслужб, и жития.
Итак, зрелище страдания старшей сестры должно было, как стенобитное орудие, пробить брешь в душах младших сестер и матери, и расслабить их страхом и жалостью. Если этого не произойдет, то муки второй сестры должны были достичь цели в отношении матери и самой маленькой из девочек.
Наконец самая младшая, более других склонная по возрасту к истерике, обмороку, паническому ужасу, должна была наверняка заставить дрогнуть материнское сердце.
Но произошло совсем иначе. Все трое умерли терпеливо, не отворачивая глаз от зрелища смерти своих сестер. И мать стояла как статуя, не проявляя ожидаемых эмоций, лишь только страдая внутри сердца, от чего она и умерла вскоре, не проронив ни слова.
Христос и Его Царство, очевидно, не были для мучениц чем-то лишь впереди ожидаемым. Они уже вступили в иную реальность, и только телом принадлежали земле. Христос уже жил в них, и они более жили Христом, нежели привычными человеческими чувствами и понятиями. Иначе страдание сломило бы их.
Оно бы всех сломило, в ком Христа нет. В этом отношении способ казни был выбран безошибочно. И кого только не ломали в минувшем 20-м веке, от кого только не добивались любых (!) признаний, лишь намекая о возможности взятия под стражу родных и близких, не говоря уже о муках на глазах родни!
В церковном году у нас есть память святых, как бы приоткрывающих завесу над страданиями Софии и ее дочерей. Это — мученики Маккавеи. Там тоже семерых братьев, по нисходящей от старшего до младших, на глазах у матери подвергли жутким мучениям. Дадим место цитатам:
«Лишенного всех членов, но еще дышащего, (царь) велел отнести к костру и жечь на сковороде; когда же от сковороды распространилось сильное испарение, они вместе с матерью увещевали друг друга мужественно перетерпеть смерть, говоря: Господь Бог видит и по истине умилосердится над нами, как Моисей возвестил в своей песни перед лицем народа: «и над рабами Своими умилосердится». Когда умер первый, вывели на поругание второго» (2 Макк. 7:5-8).