Если бы нам пришлось, удалось, посчастливилось жить во времена Николая и быть в числе его паствы, то он нам проповедовал бы именно эти живые слова. Он говорил бы нам о том, что нельзя делать другим того, чего себе не желаешь; что нельзя бояться убивающих тело и потом не могущих более ничего сотворить; что нельзя смотреть на женщину с вожделением. Одним словом, он был бы для нас учителем Небесных истин. Чудеса были бы следствием Евангельского учения. Они были бы «прилагательными» к святости, а «существительным» была бы жизнь, согласная с учением Господа.
А что же мы? Мы бы, конечно, обращались к нему с просьбами о помощи, потому что это понятнее и легче. Мы жаждали бы молитв святого, прикасались бы к краю риз его в конце Литургии с надеждой освятиться, и он бы не лишал нас чудотворного своего заступления. Но раз за разом он все равно бы возвращал наш ум к слушанию Божественных слов и к питанию души ими.
Есть почитание, вмещающееся целиком в восхваление и воспевание. Зачем оно святому, который не тщеславен? Но есть почитание как подражание, когда почитатели стремятся научиться именно тому, что было дорого для святого. Вот это — то, что надо.
Ну, каким образом можно почтить святителя, пренебрегая, скажем, Книгой, которую он проповедовал? Если свят он в наших глазах, то свято должно быть вдвойне и то, что для него было свято. Для него же была свята Нагорная проповедь в изложении Матфея, и стремительная краткость Маркового благовествования, и притчи, переданные Лукой, и небесные созерцания Иоанна. Мы же хотим почтить святого, выпрашивая чудес для себя, помощи для себя, подарков для себя, а на дела Господни не взираем.
Посмотрите, редко в каком храме на Николая будет столько же народу, сколько в рядовое воскресенье. Как правило, в рядовое воскресенье народу будет меньше, а на Николая — больше. И как это назвать? Какое имя подобрать этому хождению на голове и перевертыванию жизни вверх тормашками? Хотим чтить святых — должны в первых почтить Господа, освятившего Своих избранников. Должны почтить Того, перед Кем меркнет всякая святость, ибо Он един Свят! Перед Ним «падают двадцать четыре старца и поклоняются, и полагают венцы свои перед Престолом, говоря: «Достоин Ты, Господи, приять славу, и честь, и силу: ибо Ты сотворил все, и все по Твоей воле существует и сотворено» (Откр. 4:10-11)
Николай может спросить всех своих неразумных чтителей: «Почему это ты в мой день в храм идешь, а в день Воскресения Господа — нет? Почему ты чтишь меня, а не чтишь достойно Того, кому я служу и делом, и словом, и мыслью? Почему ты умеешь читать, но не усердствуешь в чтении Евангелия?» И так далее.
Нужно в день памяти Николая взять у него из рук святую Книгу. Как только мы у него ее возьмем, тотчас в руках у него появится другая такая же, так что всем желающим хватит. Взяв Книгу, возьмем за правило читать ее ежедневно: утром главу до работы, вечером главу перед сном. Читаемое, хоть и не сразу, хоть и не без труда, будет цепляться за память и станет предметом размышления среди дневной суеты и повседневных занятий.
Со временем совершится даже такое чудо, что встретившись, два христианина будут спрашивать друг друга о смысле евангельских слов и об их возможном толковании. Не скажет один другому: «Как вчера Спартак сыграл?», или «За кого ты голосовать будешь?», зато спросит: «Как ты понимаешь притчу о закваске и трех мерах муки?»
Это будет означать, что Евангельские слова Спасителя заняли в сознании людей подобающее, то есть главное место, и потеснили с первых мест всякую чепуху. Это будет верным признаком выравнивания искривленной прежде жизни, поскольку, как только Бог займет в жизни человека главное место, все остальное поспешит занять свои подобающие места.
Все в мире указует на Господа и к Господу возводит окрыленную верой мысль. Достигнув святости в чине архиерейском, Николай напоминает нам о Небесном Первосвященнике, Который «всегда жив» (Евр. 7:25) Он — Христос — есть подлинный Архиерей. Живущий вовеки, «святой, непричастный злу, непорочный, отделенный от грешников и превознесенный превыше небес» (Евр. 7:26)
К нему должна взойти мысль христианина и в день памяти Николая. И сами персты правой Николаевой руки сложены так, чтобы благословить нас именем Христовым, а в левой руке у святителя — Евангелие Господа. То самое Евангелие, о котором мы условились, что начнем вдумчиво читать его не далее, как с сегодняшнего дня.
Потребность в необычайном (22 декабря 2012г.)
Материалистическая философия категорически отрицает существование «сверхъестественного», отвергает саму принципиальную возможность чуда: «Чудес не бывает». Придерживаются такого мнения и учёные, зависимые от материалистических догм: «Чудеса отменяются», — утверждают они. Они трактуют чудо как нечто временно не познанное в природе, дескать, мы это явление пока не можем объяснить, и поэтому некоторые называют это чудом. Но подождите, мы всё объясним, и от ваших чудес останутся рожки да ножки.
Над нами мирное небо, и улицы баррикадами не перегорожены. Мы говорим о чуде или его отсутствии как о чём-то рядовом в области мысли. А ведь это серьёзный вопрос. Под стягом борьбы с чудесами, борьбы за чистый позитивизм летели с плеч головы, и не одна. Проводились, к примеру, кампании по вскрытию мощей с целью доказать, что Церковь дурачит народ. Вообще, всю христианскую Церковь обвиняли и обвиняют в эксплуатации «чудесного», «таинственного», чтобы удержать народные массы в повиновении и чтобы выдоить из этих масс трудовую копейку. Сегодня за это никого не расстреливают, но откуда, вы думаете, берутся постоянные требования заняться Церкви прежде всего социальной деятельностью, а не внутренней молитвенной жизнью? Отсюда же, от страха перед Тайной, от попыток обрезать Церкви метафизические крылья, превратив её таким образом в светский институт гуманитарного направления. Сторонники такого подхода к деятельности Церкви рассуждают примерно так: «Перестаньте нагружать нас вашими привычными темами, всеми этими разговорами о смерти и воскресении, о заступничестве святых, о загробной жизни, о чудесных исцелениях, об ангельском мире. Займитесь-ка лучше пропитанием бедных. Когда бедных не станет (ибо мы постараемся, чтобы их не было), кормите бездомных собак. А когда и собаки будут сыты, а значит, и счастливы, тогда вы и не нужны будете вовсе. Ну, разве что позволим вам существовать в виде музея древности или костюмированной инсталляции, изображающей ненужные обряды отживших эпох. Так что перестаньте, перестаньте, просим вас, цепляться за иной мир, доказывая свою необходимость. Чудеса у нас теперь рукотворные: мосты через проливы, тоннель под Ла-Маншем, клонирование, полёты в космос даже как туризм, лечение стволовыми клетками и так далее. Где уж там вашим чудесам с нашими тягаться». Подобное мировоззрение не просто существует — оно живёт всей полнотой своей дегенеративной жизни, если можно, конечно условно, придать дегенеративному мышлению категорию полноты. Либерализм смягчил нравы, и теперь апологетов чуда не ставят к стенке ради быстрейшего наступления неминуемого всеобщего счастья, наукой предсказанного. Но унылый скепсис или ядовитую насмешку, пришедшие на смену ненависти, вряд ли назовёшь прогрессом. Вот уж действительно: «Где нет места чуду, там царствуют чудовища».
Известно, что из семи чудес света только пирамида Хеопса уцелела до наших дней. Однако эти рукотворные инженерные творения — Висячие сады Семирамиды, Александрийский маяк, Колосс Родосский и т.д. — ведут духовное происхождение от Вавилонской башни и воплощают гордое стремление к самоутверждению, что скорее относится к «изнанке» чуда, а не к чуду как таковому. К тому же список этот подвергается ревизии. Поступают предложения дополнить его статуей Свободы, Великой китайской стеной, Эйфелевой башней. Всё это неким образом касается феномена чуда, но именно в духе того самого позитивизма и гордости, которые заставляют человека карабкаться на небо и придают древней истории о строительстве Вавилонской башни современные черты. Есть иные пути. Есть Илия, восшедший на небо в огненной колеснице. Это такой же факт священной истории, как и вавилонское столпотворение. Но люди хотят именно новую башню, а не новую колесницу с небесными конями. Илия ведь взошёл не тогда, когда сам пожелал, а когда Бог повелел. Человечеству не хочется ждать милостей ни от Бога, ни от природы. Хочется управлять процессом, а не молитвенно ожидать благодатных посещений. К тому же Илия был один, и никто другой, кроме допотопного Еноха, подобного взятия от земли не удостоился. А человечеству хочется соединить усилия, чтобы всем вместе, по праву силы и большинства, а не по избранничеству, взобраться наверх. Гребенщиков в одной из песен поёт: «Мне не нужно награды, не нужно венца. Только стыдно всем стадом — прямо в Царство Отца». Стыдно человеку. А больше почти никому не стыдно. Большинству хочется именно всем вместе, именно без стука и приглашения, всем скопом — и в Царство. При этом Сам Отец не является объектом любви и внимания. Невеждам во дворцах интересны лишь позолоченные ручки дверей и шёлковые занавески. Христос вознёсся от земли в сороковой день по Воскресении, чем указал нам путь в Горняя. Но ведь в это надо верить. А верить — значит пережить как благодатное внутреннее событие, как сердечное сочувствие чудесному факту. А с верой то и проблемы. В общем, «огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их», — говорит Господь (Ис. 6, 10). Если сердце огрубело, то чудо — это не мученичество, не преодоление страстей, не деятельная любовь, а небоскрёбы в Абу-Даби. При социализме чудеса замалчивались, а их проповедники преследовались. Неудивительно, что одно такое событие, как Зоино стояние, способно в краткие сроки так проветрить мозги миллионам, что в них марксизма-ленинизма и в помине не останется. Замалчивание, насмешка, антирелигиозная пропаганда, истолкование чудес в нужном для власти свете — всё шло в ход. Вполне естественно, что после смены режимов и появления религиозной свободы люди верующие массово стали интересоваться мистическими явлениями. «Православные чудеса в XX веке» — один из религиозных бестселлеров той поры. И вот тут мы встречаемся с негативным феноменом религиозного сознания. Отрицать в принципе чудеса — глупо, но и гоняться за чудесами — грешно. Искать чудес — грешно. Сводить всю суть жизни в вере только к мироточениям, исцелениям, пророчествам и сбывшимся предсказаниям нельзя. У нас незыблемо верящий в чудеса человек сплошь и рядом не верит в одно самое главное чудо, а именно — в возможность своего собственного исправления. Например, человека не нужно убеждать, что иконы порой мироточат или кровоточат ради человеческого вразумления. Но сам этот человек может обладать склочным характером, или быть скрягой, или носить в себе многолетние обиды. Он, может, и не думает меняться. «Каков в колыбельку, таков и в могилку», — говорят о таких. «Каким я был, таким я и останусь», — твердит он сам себе. Так и пророки говорили о людях, которые не исправляются, что те похожи на упавшее дерево. Куда упало, там и лежит. Это ужасно! Человек верит в силу Бо