Он, обратив свой взор на отечественную историю, выделил в ней тему Смуты («Борис Годунов») и бунта («Капитанская дочка»).
Бунт и смута. И там, и там основа масштабных потрясений — крик (или шепот): «Царь ненастоящий».
Гришка слышит от Пимена, что убиенный Дмитрий был бы равен с ним, Гришкой, по летам, будь он жив. И у самозванца рождается мысль: «Борис правит незаконно. Назовусь Димитрием и возьму власть. Он не лучше меня». Сам Борис понимает, что идет на него войной не сам Димитрий, но тень его. Тень и имя. Одетый в тень и ложно носящий чужое имя, на Кремль идет Самозванец.
Так же и Пугачев принимает имя Петра Третьего и собирает вокруг себя ватаги недовольных. Тень мужа восстает на Екатерину, как прежде тень Димитрия — на Бориса. Одни офицеры, верные присяге, говорят самозванцу: «Ты, сударь, вор и разбойник». Но многие присягают. В «Истории Пугачевского бунта» Пушкин говорит, что старые мужики и много лет спустя называли Пугачева почтительно «государем». Ложь многим по сердцу, и то, что «Ленин такой молодой», мы и сегодня можем услышать.
Мне лично кажется, что на полотнах Пушкина не хватает кое-кого. Не хватает английского посла в «Годунове». Не хватает и английского эмиссара, переодетого в казака, в пугачевской свите. Сочтите это за писательское каприччо — но, возможно, недалекое от правды.
А ведь был еще бунт стрельцов, где тоже раздавались крики: «Царя в немцах подменили! Царь подложный и засланный!» Потом кричали: «Петр — Антихрист!»
В Первую мировую тоже была байка, что царица, мол, немка и немцам тайно служит, а царь бесхарактерный и ею помыкаемый. На материале этой, милой сердцу обывателя, мифологии царицу расстреляли вместе с царем и чадами, а из Германии приехал в опломбированном вагоне действительный картавящий агент, предназначенный для свержения власти. И так постоянно. Все нам слышатся последние аккорды, тогда как оркестр играет увертюру.
Только советская власть с бесчисленными грузинами и евреями, стоящими по горло в русской крови, казалась почему-то народной и простой. Непостижимо!
Когда люди поумнеют? Когда поймут наконец себя самих, сохраняющих узнаваемые черты наследственности на огромных исторических пространствах?
Царь им, видите ли, ненастоящий! Давайте, говорят, сменим и наконец заживем! На роли тут же предлагаются сволочи, одна другой отборней. Клоунада вскоре одевается в регалии, ощетинивается штыками и — все по-новому, только хуже. Ерошу волосы и говорю: «Доколе?»
Всю долгую нашу историю на Кремль идет одетый в тень и носящий чужое имя Самозванец. И в свите у него, или в казацком струге рядом с ним, или в кабаке на Литовской границе за соседним столиком — сотрудник британского посольства Ее величества. Это, как уже сказано выше, — авторское каприччо.
Раньше только для народа «фишкой» или «красной тряпкой» было сохранение законной наследственности во власти, хранение православной веры и проч. А сегодня «фишкой» стали демократические процедуры и прочая словесная белиберда. Эту белиберду, как копье, берут наперевес. Ее же, как забрало, опускают на хитрую лисью мордочку.
Нужно ли напоминать христианам, что единственный легитимный Царь Неба и Земли — Иисус Христос? Нужно ли напоминать, что, по сравнению с Ним, всякая власть, мягко говоря, не совсем свята и легитимна? Нужно ли в очередной раз говорить о том, что социальное беспокойство по поводу легитимности до сих пор приводило к власти только худшие из вариантов и никогда — лучшие из возможных кандидатур?
О каком улучшении вообще можно распространяться, если сами кандидатуры избираются из числа худших, с точки зрения отечественных интересов, и несомненно лучших, с точки зрения служащих посольства Ее величества вкупе с Римским клубом.
Мы, сиромахи, привыкли жить в атмосфере провокационных воплей о том, что «царь ненастоящий». И те, кто хочет народу блага, в очередной раз орут о будущем счастье так остервенело, что рука тянется выключить телевизор.
Лично я привык бояться тех, кто громко кричит о том, что хочет мне счастья.
Милые сердцу (по причинам ностальгическим) артисты и шахматисты в пенсионном возрасте раздражают гражданским пафосом. А Пушкин остается Пушкиным. Он смотрит на историю любезного Отечества с неподдельным сопереживанием.
Пушкин бунта не хочет, потому что он и умен, и нравственен. Пушкин хочет, чтобы люди тоже были умны и нравственны. Причем умны не без нравственности и нравственны не без ума. Умных без души и душевных без ума у нас и так — пруд пруди. Настоящий патриот хочет народу того и другого. Настоящий патриот делает сам то, что в его силах.
Настоящий патриот говорит: «Бунта не надо!»
Царь настоящий. Звать Его — Иисус Христос. Все остальное временно и относится к декорациям.
Вперёд, в прошлое! (16 января 2013г.)
Принято осмысливать нынешнее через прошлое. Но можно идти и в обратном направлении. Прошлое можно осмысливать через нынешнее.
Их взаимоотношения редко похожи на классические отношения родителей и детей, при которых соблюдается 5-я заповедь. Как было бы хорошо, если бы предыдущая эпоха говорила следующей: «Я выпестовала тебя. Я вскормила и обучила тебя. Иди теперь, милое дитя, и делай всё доброе, что по силам тебе. Бог с тобою». А та, окрылившись для вылета из гнезда, говорила бы эпохе-родительнице, оборачиваясь на прощание: «Спасибо, милая мать. Всё, что есть у меня — твоё. Детям своим я передам ту же нежность, какую знала от тебя». Тогда бы история мира и представляла собой нечто линейное и возвышающееся. Только бы в таком случае и была оправдана мифология восхождения, якобы присущая историческому процессу.
«Мы движемся всегда вперёд и вверх, от худшего к лучшему», — могли бы утверждать люди, если бы отношения эпох были нежны и преемственны. А они не таковы. «Отцы и дети» — это образ либо открытой вражды, либо бескровного, но глубочайшего антагонизма. Взгляды «отцов» и «детей» встречаются так же, как встречаются взгляды аквариумной рыбы и человека, то есть без диалога. И одни думают, что с них-то жизнь и начинается, а другие думают, что на них-то жизнь и заканчивается. Не правы оба.
Они чаще похожи на Давида и Голиафа. Но кто из них Давид, а кто — Голиаф? В контексте библейских смысловых нагрузок Давид мал, но хорош, а Голиаф плох, но огромен. Это правильные оценки. Тогда получается, кто огромен, тот и плох. А кто огромен?
Современность огромна по сравнению с прошлым. В прошлом нет ни космических полётов, ни мобильной связи, ни электрического освещения. Прошлое, как нам кажется, живёт под соломенной крышей. Перечень того, чего в прошлом нет, огромен. Значит, думает современник, прошлое — «отстой» и там жить нельзя. Нельзя жить без скайпа, без электронной музыки и телевидения. Если эту точку зрения некритично впитать, впустить под кожу, как наркотическую инъекцию, то прошлое — это малорослый Давид с пастушьей сумкой, а настоящее — гигант в латах.
Что ж, если эта мысль правильная, то пусть современность приготовится пасть наземь от удара камнем, потому что Давид победит. Удар будет именно камнем. Например, соборами древности. «По-прежнему будут стоять европейские кремли и акрополи, готические города, соборы, похожие на леса, и куполообразные сферические храмы, но люди будут смотреть на них, не понимая их, с бессмысленным испугом недоумённо спрашивая, какая сила их возвела и какая кровь течет в жилах окружающей их мощной архитектуры» (Мандельштам)
Вот именно так, как рыба на человека, смотрит современность на каменные леса христианской архитектуры. «Построить-то мы тоже такое можем, но зачем?», — спрашивает современность, обличая этими словами свою технологическую вооружённость и идейную пустоту. Технологические усилия, считает современность, нужно вкладывать в получение прибыли, в изобретение новых видов вооружений и в бытовые удобства. И ей кажется, что все должны думать так же. А древность мыслила иначе. Словно Голиаф — камнем Давида, современность поражается камнем любого древнего храма.
Но бывает наоборот. Революционеры, развалившие Дом Романовых, говорили: «У вас (государства) пушки, законы, полиция. На вашей стороне привычки масс, традиции, освящённые древностью, кадильный дым и золотые эполеты. А у нас — только идея и злость. Но мы победим». И они победили. А победив, стали энергично и неутомимо разрушать то, что возводилось столетиями. Клубы строительной пыли в воздухе стояли долго — клубы разрушаемого старого и возводимого нового. Под гром строительства неутомимо работал «товарищ Маузер». И теперь мы живём на этой абортированной, выскобленной территории, где злая идея, укутанная в добрые слова, разрушила огромное прошлое и успела построить не менее огромное настоящее. До сих пор все наши усилия сводились к тому, чтобы отстроить разрушенное. А этого мало. Нужно ещё понять историю и связать разорванные её концы.
Недавно удалось посмотреть постановку «Борис Годунов» Мусоргского. Там Пимен поёт об «ещё одном последнем сказанье», сидя за ноутбуком. В рясе, с бородой, при сохранении текста и музыки, но с ноутбуком. Это вначале удивляет, кого-то, может, и шокирует, но это правильно. Летописец сегодня именно так и трудится — за ноутбуком. А кабак на Литовской границе — и в нём Гришка, беглец и самозванец, — дан в виде бара с неоновой вывеской, шестом и прочими атрибутами злачного места. И это тоже правильно. Таковы кабаки теперь «на Литовской границе», и именно в них обдумывают планы самозванцы. Народ же при избрании Бориса на царство одет в канареечные жилеты дорожных рабочих, в форму демобилизованного солдата, в тряпье торговца с толкучки, и проч. Правильно и это. История одета в современность, что означает: механизмы исторические действуют на пространствах изменившихся декораций. Механизмы те же, а декорации изменены. Это, повторяю, правильно. Это не авангардизм, но классика, вышедшая из музея и вошедшая в современность. Так и надо.
То был пример осмысления нынешнего через прошлое. Можно идти и в обратном направлении — осмысливать прошлое через нынешнее. Привожу пр