Это слова Франческо Петрарки, и они пришли к нам из далекого 14-го столетия. Оглядываясь на историю, Петрарка приводит многочисленные примеры того, как осажденные жители городов ели крыс и прочих малосъедобных в обычное время животных, давая, таким образом, необычайно высокую цену мерзким в мирное время тварям. Скользнув мыслью по жемчугам, воде и хлебу, Петрарка далее говорит, что те же закономерности наблюдаются и в социальной жизни. И там «на безрыбье рак — рыба». И там «одноглазый царствует над слепыми». То бишь, если нет достойных лидеров в народе, или система так выстроена, что умного затопчут, а доброго задушат, то ничтожество будет управлять массами. И это даже будет относительно похвально, потому что вовсе не править нельзя, а хаос во сто крат хуже скудного, но упорядоченного существования. В общем, у древних все, как у нас.
Слова Петрарки, впрочем, не звучат для нас новостью. Мы помним (обязаны помнить), что ели жители осажденного Ленинграда, какова вообще бывает цена банки сгущенного молока или пачки рафинада в известных исторических условиях. К тому же мы сегодня поголовно блещем экономической грамотностью и знаем, что, к примеру, умножение денежной массы часто сопровождается обесцениванием денежной единицы. Мы знакомы со словами «инфляция», «девальвация» и прочее. Рассуждаем о глобальном кризисе и шулерстве с резервными валютами. Помним (наверное), как Гарин в известном романе А. Толстого имел целью диктовать свою волю всему капиталистическому миру при помощи превращения золота в грязь средствами облегченной добычи. Короче, люди мы грамотные и соотношения между количеством, стоимостью и рыночной ценой для нас не тайна. Как говорил поэт, «нам внятно все: и острый галльский смысл и сумрачный германский гений»
А еще мы знаем, что слово «массовая» в соединении со словом «культура» означают что угодно, только не культуру. Здесь тоже умножение товарной массы неумолимо связывается с потерей качества и переходом в антикачество, в мир перевертышей.
И хоть все слова эти не новость, все-таки для осмысления реальности произносить их нужно. Ведь эпоха наша — эпоха массового потребления. В этой эпохе (как и в любой другой) нельзя просто жить. Ее понять надо.
Всего сегодня нужно много: услуг, товаров, развлечений, новостей, телеканалов, одежды в шкафу, дисконтных карт в бумажнике. А раз всего много, то и качество этого разнообразия падает. Товары широкого потребления не зря сокращают в названии и произносят, как «ширпотреб». А вот наконец теперь отметим, что все сказанное касается не только товаров и услуг, властей и банкнот, но и слов.
Эпохе товарного изобилия с кажущейся логической неизбежностью соответствует эпоха свободы слова. Вроде бы все хорошо с точки зрения освобождения личности и приближения к счастью. Много хлеба, много масла, много радиостанций в FM диапазоне. Это ли не рай или его подобие?
Но эпоха свободы слова есть неизбежно эпоха умножения слов. А эпоха умножения слов есть эпоха их обесценивания (см. выше). А обесценивание слова, это — угроза тотального слома межличностной и внутриобщественной коммуникации. Кто не понял, пусть прочтет эпилог «Преступления и наказания» с видениями Раскольникова. Неумение понимать друг друга приводит к всеобщему пожару и каннибализму. Если все говорят, но никто никого толком не слушает; если все говорят не для того чтобы быть понятыми и не потому, что есть что сказать, а чтобы самовыразиться, то к чему мы придем, как не к новому прочтению текста о Вавилонской башне?
На раскладках в газетных киосках — куча печатной продукции, но читать может быть нечего. Как героиня Любови Орловой в фильме «Волга, Волга», плавая посреди реки, просила воды, так и обыватель, погруженный в море слов, может не иметь пищи для ума и сердца. «Все есть, но ничего нет», — вот, как называется наша эпоха.
Конечно доступ к источникам открыт. Он облегчен неслыханно, но при этом возросли требования к самому человеку. Раньше его опекали, а теперь бросили. И человеку предстоит научиться работать с источниками, анализировать, отсеивать, отбирать главное, копать вглубь. Кто его этому научит? Если никто, то он утонет в море пустой болтовни, и пока я пишу, а вы читаете эти строки, кто-то очередной уже захлебывается.
Да, господа, мы живем во времена слова, умноженного в количестве, но обесцененного по качеству. И люди уже даже удивляться перестают, что ни клятва верности, ни признание в любви, ни исповедание веры уже вызывают такого доверия, как прежде. «Что ты читаешь, Гамлет? Так. Слово, слова, слова.». Просто «словами» стало все написанное: и Библия, и Конституция, и воинская присяга. Только векселю еще верят да торговому контракту. Но это до тех пор, пока золото не стало грязью или бумажные деньги не засыпали мир по пояс.
Сейчас нам уже трудно представить тот бывший страх тоталитарного режима перед печатным словом, когда «Ксероксы» всюду на учете, а за пару страниц машинописного текста Самиздата можно сесть в тюрьму. Именно запрет на слово «вскипятил» многих гениев и дал им выплеснуться. Как ни странно, но тот тоталитарный страх системы перед словом сказанным и напечатанным — верный показатель подлинной ценности слова. И ведь предполагалось борцами с системой, что систему-то мы уберем, сломаем, но ценность слова, и гражданственность, и бескорыстие оставим. А вот не получилось. И система рухнула, и ценности, которые она подавляла, стали заметно испаряться. Очень странно.
Значит ли это, что нужно «гайки крутить»? Нет, не нужно ничего крутить. Хотя бы потому, что бестолку. Резьба сорвана. А вот, что нужно, так это вернуть ценность словам и смыслам. Об этом говорил Конфуций. Об этом говорил Платон. «Верните словам подлинный смысл», — говорили они.
Область словесности есть область особой христианской ответственности, поскольку мы поклоняемся Богу Слову Воплощенному. Честно говоря, это — наша работа, не по страху, а по совести. А начать нужно с обязательного чтения хороших книг. Мы вот на малом объеме к скольким именам прикоснулись? Петрарка, Алексей Толстой, Достоевский. Платон, Конфуций, Ортега-и-Гассет (не упоминался лично, но подразумевался в разговоре о массах), Блок (не упоминался лично также, но был процитирован). Короче, как говорил классик: «Читайте хорошие книги, жизнь сделает все остальное)
О пастырском выгорании, очистке фильтров и Акеле, который промахнулся (19 февраля 2013г.)
Кто виноват в том, что священники выгорают? Как бороться с этим явлением? Выгорание — однозначно поражение и личностный кризис, или оно может быть закономерным и необходимым этапом жизни?
Тема выгорания священства сегодня активно поднимается, и я считаю это успехом.
У нас есть множество иллюзий: иллюзорное отношение к монархии, иллюзорное отношение к смерти, иллюзорное отношение к болезни, иллюзорное отношение к священству. Все это одето в несовпадающие с жизнью штампы, которые мешают жить.
В свою очередь, сокрушение иллюзий — это пророческий дух вместо предсказывания будущего, это борьба с идолопоклонством посредством сокрушения идолов.
Очистка фильтров
Это сложная тема. Меня она касается непосредственно. Вас — опосредованно: все вы у кого-то окормляетесь — у перегоревших, перегорающих, движущихся к перегоранию или не перегорающих вовсе священников.
Когда идет очистка руды, первую фракцию нужно отбросить. Нужно чистить фильтры, допускающие людей во священство.
Эту проблему изначально знали апостолы. Апостол Павел пишет Тимофею: «Рук ни на кого не возлагай поспешно, и не делайся участником в чужих грехах» (1 Тим.5:22). Страшно подумать, сколько беды потом в геометрической прогрессии распространится в мире от одного незаконно, неправильно, недостойно, наспех рукоположенного священника. А если это количество умножить во много раз, то это наплодит миллионы бед, которые вряд ли будут исцелены.
Поэтому подбор кандидатов должен быть тщательным, он должен быть пастырски чутким. Здесь встает вопрос и ставленнической исповеди, и вообще воспитания кадров, и отслеживания их.
Здесь встает вопрос, может ли семинария выпускать готовых кандидатов для священства, если средний возраст выпускников составляет двадцать три — двадцать четыре года. Может быть, есть другие формы поиска кандидатов? Может быть, нужен другой возрастной ценз? Какие вообще требования можно предъявлять к человеку по части опыта житейского при вступлении в священство?
Одернуть восторженных
Если чужие люди не будут входить во двор овчий в одежде пастыря, то проблемы сократятся как минимум на половину. Священники говорят, что есть проблема выгорания хороших пастырей, а есть проблема никакого не выгорания, а того, что никто и не горел — просто человек впечатлился, воодушевился, быстро чиркнулся, как спичка, и тут же, как спичка, и погас. Вот и конец проблемы.
Там изначально все было неправильно.
Поэтому этот вопрос должен встать первым. Человека, стремящегося быть священником, нужно гнать от священства, как нужно дергать за ноги того человека, который хочет взлететь на небо.
Это святоотеческая, трезвая, может, даже грубая поведенческая рекомендация по отношению к тем, кто спит и видит, как он литургисает.
Наверняка духовенство согласится со мной, что мы много видели восторженных юношей, которым во сне виделось, как они читают молитвы «Херувимской песни», как они литургисают и говорят «Мир всем». Если мы дадим этим мечтателям зеленую улицу в Святое святых, то мы же потом через год будем виноваты в том, что они женились вторым браком, сменили юрисдикцию, начали увлекаться экзорцизмом, сошли с ума, спились, оставили сан и так далее.
Кто виноват?
Если эту проблему поставить серьезно, она на совести всех священников, дающих рекомендации, потому что без рекомендации духовника никто не идет в семинарию.
Если пастырь дает рекомендацию человеку сырому, непроверенному (а, на самом деле, это может быть только тогда, когда сам пастырь сырой и непроверенный) — начинается круговерть. Поступление в семинарию, потом — вроде бы, закончил, почему ж не рукополагать — и так далее.