Это оттягивание встречи с палачом (старость — это приглашение на казнь) — встречи взглядом глаза в глаза в последнюю секунду с тем, кто тебе вынесет приговор. Об этом нельзя думать без страха.
С точки зрения экзистенциальной, с точки зрения глубокой и качественной жизни сердца, старость — это страшное чудо. Великий подарок и жуткая ответственность. Это проверка того, как прожита молодость. Это вообще экзамен на вшивость человека.
Нужно очень много мужества, чтобы постареть. Гораздо больше, чем пойти в атаку. Не так много мужества нужно, чтобы прыгнуть с парашютом, сколько нужно терпения и подлинного — не одноактного, а жизненного мужества, чтобы стареть, приближаясь к порогу.
Необходимой мерой внутренней ценности человека является его полезность для людей. Старик может быть полезен опытом. Старик знает то, что еще долго не узнает молодой человек, и режим классической правильной жизни должен предполагать внимание молодых к старикам и желание стариков поделиться подлинным, накопленным, отслоенным, уже зафиксированным опытом, который вполне сложился в их сознании. Это очень серьезная задача.
Одним словом, благословен тот, кто вовремя постарел.
Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя увял…
Сегодня многим это не дается. Многие пресекаются силком смерти в таком юном и свежем возрасте, что о какой-то готовности к вечной жизни говорить даже не приходится. Люди бездарно тратят свою жизнь, сжигают ее в наркотическом угаре, в беззаконных удовольствиях, разбиваются на сверхпредельных скоростях на папиных машинах, рискуют собой в совершенно ненужных вещах — не на войне, не в трудовых подвигах, а, например, в каких-то экстремальных видах спорта: прыгают с тарзанки головой вниз и разбиваются в лепешку. Как-то совершенно по-дурацки живут и по-дурацки умирают. И не всем Бог дает старость.
А тем, кому Он ее дарит, должен принять ее с благодарностью, с комком в горле, как первую ласточку грядущей вечной весны. Должен приготовиться скрепить свое сердце мужеством, чтобы дожить свою жизнь до конца и перешагнуть с верой границу, отделяющую эту жизнь от той.
Степень любви к нам в старости — мера христианизации нашего общества. Из кровного интереса люди старше сорока лет должны отдать все свои таланты, знания и силы христианизации общества. Потому что общество, порвавшее связи с христианскими корнями, с христианским мировоззрением, с Евангелием, с состраданием и жертвенностью — не будет никого жалеть и ценить. Ничего ему не будет нужно, кроме сиюминутных удовольствий и сегодняшнего жлобского практического интереса. И никто не будет нужен. Это общество может докатиться до языческого мировоззрения, при котором стариков нечего кормить и нечего лечить. Их нужно тихо убивать. Идея эвтаназии уже существует. Нечего на аппарате держать, нечего операции делать — укол дали, и уезжай к праотцам.
Общество, практически рвущее связь с христианским миром — это общество людоедское. Людоед может быть голым, с набедренной повязкой, а может быть в смокинге и бабочке — он от этого не поменяет свою природу. Старикам в таком обществе не место. Старики будут хорохориться, надевать шортики, улыбаться теми же фарфоровыми улыбками, пытаться путешествовать в экзотические страны — но от того, что они никому не нужны, их не избавит никто.
Только в христианском обществе, где есть место идеям сострадания, жалости, трепетного отношения к смерти, желания послужить тому, кто слабее тебя, и послушать того, кто мудрее тебя
— старик будет нужен, полезен и важен. Он будет нужен как дедушка или бабушка при наличии внуков, как воспитатель, подсказчик, рассказчик, хранитель сказок и легенд, носитель опыта прожитых поколений. Он будет важен как учитель молитвы для младших поколений. Он будет важен как живое напоминание о той толще истории, которая за спиной у каждого из нас.
Только в глубоком и красивом мире, в котором люди теплы и умны, старику есть место на почетных правах в виде аксакала. А в целлулоидном мире гаджетов и интертейнмента старику место в крематории, просто об этом не принято говорить. Покамест мы ему позволяем поехать на Мальдивы, но в принципе он никому не нужен — ни самому себе, ни молодым, которые о стариках не думают.
Поэтому все, кто старше сорока, должны до пролития крови, если надо, до запекания крови под ногтями, трудиться над тем, чтобы общество наше стало христианским в той части, в которой оно является полностью не христианским, и чтобы оно осталось христианским в той части, в которой оно все еще христианское. Если этого не будет — то не ждет ничего радостного ни нас в старости, ни наших внуков. Потому что внуки без дедушек и бабушек — это тоже несчастные лейбницевские монады, обреченные на тихое сумасшествие и недоживание до старости.
Илья и Емеля (8 марта 2013г.)
Ты лежал на печи? Я нет. Хотя, все же лежал однажды, только летом и печь была нетоплена. Это было пару лет назад в редкие дни отдыха, в селе на Черниговщине. Лежал я на печи недолго, и глубоких переживаний это лежание в душе не оставило. Так многое из народной жизни, что было раньше живым и повседневным, что лечило, грело, формировало, ныне ушло в этнографические предания. Ничего не поделаешь. Жизнь меняется, и консервировать ее не получится, да и не надо это. А о печи я вспомнил по поводу двух широко известных персонажей — Емели и Ильи Муромца.
Первый просто лежит и все у него удается, чему виною щука. Золотая рыбка — не хищница, но общение с ней рано или поздно заканчивается фиаско. А щука зубаста, но с ней все ладно выходит. И Емеля приобщен ко всем благам, вмещающимся в его кругозор, не покидая теплого места. Жизнь, что называется, удалась. Есть критические мнения по поводу русской души и ее стремлений, ярко выразившихся в этой сказке. Стремления просты — все иметь и с печи не слазить. Но это не только русская черта. Скатерти-самобранки, ковры-самолеты, горшочки с неоскудевающей кашей встречаются во многих культурах. Есть еще чудесные плоды, возвращающие молодость или дающие возможность понимать язык всех животных, есть мертвая и живая вода. Есть, наконец, борода Хоттабыча, каждый волос в которой чудотворен. Так что русские люди в этом отношении — такие же люди, как все. Они мечтают отдохнуть от тяжкого труда и скудной жизни и получить вдруг много всего и сразу. Если мечта плоха или не умна, то плохим и не умным является все человечество. Я лично думаю, что сказка трудолюбию — не помеха, и можно весь день махать косой в поле или молотом в кузне, а вечером слушать, зажмурившись, бабушку-рассказчицу, с той самой печи рассказывающую старые сказки. Вот Илья! Это уже не мечта, а пророчество. Сказка об Илье это скульптура, угаданная в глыбе, а глыба — русский народ.
Он лежит на печи не от лентяйства. Он болен, точнее — расслаблен. Только лежит он не у купальни Вифезда, куда раз в год сходит для возмущения воды Ангел. Он лежит на печи, и родители его стары. (Не есть ли это указание на то, что мы приобщились к Христианству гораздо позже многих народов, и те, кто дал нам веру, уже успели постареть?) Могучее тело, прикованное к ложу. Что может быть печальнее? И старики трудятся ради куска хлеба, а молодой сын не может им помочь. О, горький хлеб болезненного нахлебничества! И почему Ангел приходит только к купели, а не к печи, и только во граде Давида, а не в пределах Среднерусской равнины? Но, чу! Что это? Слышны голоса поющих. Не прокаженные и не слепые просители милостыни, а странники идут рядом с домом Ильи. «В Русалим они идут, Херувимскую поют. Аллилуйя. Аллилуйя. Херувимскую поют»
Одним Бог дает силу духа, другим — силу физическую. Нужно сочетать дары, потому что никому не дается все, но всем — частицы. Слабые телом, странники сильны молитвой. Они не принадлежат одному месту, «не имут зде пребывающего града и грядущего взыскуют». Странничество — разновидность добровольной смерти ради Господа и дополнительный источник духовной силы. И вот они просят у Ильи воды напиться. Тот, из одного послушания, ступает деревянными ногами на землю и — чудо. Медленно идет, не падает, к колодцу, приносит воды и пьет сам. С каждым глотком набирается силы. Дальше вы все знаете. Дальше Илья корчует пни и рубит деревья. Силу проверяет. Потом становится воином и защитником. И с помощью Бурушки-Косматушки он «утреню-то слушает во Муроме, а обеденку стоит в стольном Киеве».
Думается мне, что мы уже многое сделали, но еще больше должны сделать. Вот мы — сильный и умный народ — лежим на печи не от лени, не от мечты о дармовом счастье. Лежим и прислушиваемся — не зазвучит ли неподалеку бесхитростный мотив псалма из уст пилигримов. Нас должна поднять молитва и глоток воды из своего же колодца. Ну а тогда: «Прощай, матушка. Благослови меня, батюшка. Стонет земля и защиты просит. Поеду я. Пора потрудиться»
Тут вроде и сказке конец, но нет. Только сел Илья на Бурушку, прибежали девки да бабы с другого конца села. Кричат Илье: «Куда ты? Ложись опять на печь. Скоро всем счастье будет. Говорят, в наш пруд волшебных щук запустили, и те по-заморски разговаривают и все желания исполнить обещают, лишь бы ты на коня не садился. Ложись на печь»
Давно сказку народ сложил, давно ее рассказал, а до сих пор слова в воздухе звучат и смысл их не стареет.
Человек — существо подсудимое (9 марта 2013г.)
Повестка ему уже выдана, но дата не поставлена: явка в суд может произойти в любой день года и в любое час. Адвокатов не будет. Прокуроров тоже. Правда, будут охранники, с бесстрастными лицами стоящие за спиной. И будет Судья, справедливый и неподкупный. И конечно, будет подсудимый, которому всё будет ясно без лишних слов.
Страшный суд. Фреска монастыря Високи Дечани