— Выходит, сызмальства обучая детей иностранному языку, их подспудно настраивают на выезд из страны?
— Да. Всего один пример. Деревня Ольховка Волгоградской области. Родители до такой степени хотят обучать детей английскому, что готовы снять с себя последнюю рубашку. Никакие увещевания насчет того, что до завершения формирования структур родного языка нельзя этим заниматься, что это повредит детям, не действуют. В ответ слышишь только: «Зато дети, Бог даст, смогут пристроиться где-нибудь в Канаде. Мы не жили по-человечески, так пусть хоть они поживут!» Выходит, даже сельское население, которое в России всегда было оплотом державности и патриотизма, вдруг оказывается, в сущности, уже переидентифицированным. Мотивационный базис принадлежности к русскому этносу ослабел настолько, что они готовы сменить гражданство. И когда государство, идя на поводу у наследия «холодной войны», собственными руками формирует у детей готовность сняться с места и жить «за бугром», близорукость такой политики ужасает.
— Значит, специалисты и общественность должны требовать пересмотра политики Министерства образования в области раннего обучения детей иностранному языку?
— Безусловно! Раннее обучение иностранному языку является очень серьезной атакой на русскую ментальность и идентичность русского человека. Преподавание иностранного языка с первого класса должно быть отменено. Причем не обязательно по тем причинам, которые мы с Вами обсуждали, а просто потому, что оно научно никак обеспечено. Научные результаты, даже если они есть, никем никогда не обсуждались публично. Волюнтаристское принятие таких серьезных решений, касающихся судеб миллионов детей, является преступной халатностью.
— Вы сказали, что нельзя обучать детей иностранному языку, пока не завершено формирование структур родного языка. А когда оно завершается?
— Это, конечно, зависит от языка, от культуры, от индивидуальных особенностей ученика, но в среднем, как показывает мировая практика, лет в 10–11. Так что, когда у нас раньше начинали учить иностранный язык в пятом классе, это было очень правильно. Однако принципы преподавания следует пересмотреть.
— В каком плане?
— Сейчас в основе обучения лежит лингвистика: дети учат слова, грамматические формы, правила и т. п. А нужно положить в основу другой подход: сделать обучение иностранному языку природосообразным, основанным на природных законах развития речи или, говоря по-научному, речевого генезиса. Тогда эффективность обучения возрастает на порядок.
— Боюсь, для неподготовленного читателя это звучит слишком сложно и абстрактно…
— Пожалуйста! Можно и поконкретнее. Как развивается речь на родном языке? Сначала возникает понимание того, что говорят другие. Потом постепенно появляется способность реагировать междометиями, отдельными словами, фразами. И только когда пассивный словарный запас уже достаточно высок, возникает более или менее нормальная речь. Скажем, пятилетний ребенок абсолютно свободно понимает речь взрослых, но пересказать может лишь небольшой текст. То есть его собственная речь значительно уступает пониманию чужой. Или возьмем годовалого ребенка. Он показывает пальчиком по просьбе взрослых на массу разных предметов, а говорить почти не умеет. Если эта закономерность известна психологам, то отчего же обучение иностранному языку начинается с говорения? Зачем детей натаскивают на произношение каких-то отдельных фраз? Не лучше ли сперва довести способность понимать до такого уровня автоматизма, который наблюдается у ребенка в родной речи к тому моменту, когда человек уже начинает активно говорить сам? Это протоптанная природой тропинка развития речи. Зачем идти каким-то другим путем? Дети, начинавшие изучать иностранный язык по нашей природосообразной методике с пятого класса, занимались всего по два часа в неделю, но в выпускном классе владели языком так, как владеет им специалист технического перевода, окончивший среднее специальное учебное заведение. Согласитесь, для массовой школы это вполне приличный уровень.
— Расскажите поподробнее о своей методике.
— Еще в 70–е годы, учась на факультете иностранных языков, я с ужасом ощутил на себе неэффективность методов обучения. Тема меня очень «зацепила», и я начал работать в данном направлении. Сперва создал методику обучения детей чтению на родном языке, а затем, уже в конце 80–х годах, когда я организовал в Амурской области лабораторию технологий обучения, мной была создана методика обучения иностранному языку. Алгоритм ее таков. В полном соответствии с природной логикой формирования речи мы сперва сосредотачиваемся на понимании ребенком иностранной речи. Но для того, чтобы понимать речь, нужно создать языковую среду. Попытки создать ее по образу и подобию естественной языковой среды заканчиваются провалом, поскольку за два урока в неделю никакой среды не создашь. Разве это настоящая языковая среда, когда учитель говорит ученику какие-то тривиальные фразы, а тот ему с грехом пополам отвечает? Это просто обмен примитивными репликами. Да и сколько времени может уделить учитель ученику на уроке? Давайте подсчитаем: если в группе десять человек, а урок длится сорок минут, то на одного ребенка выходит не более трех — четырех минут, чтобы он что-то «прокукарекал» на английском. В массовой школе два урока английского в неделю. Значит, на каждого ученика придется в неделю шесть — восемь минут… Ну, еще домашние задания… Но все равно пятнадцать — двадцать минут, даже полчаса в неделю не могут изменить ситуацию! Поэтому нужен был другой подход. Мы создаем плотную языковую среду с помощью интенсивного чтения на иностранном языке.
— Каким образом?
— Прослушивая пленку, на которой записана хорошо артикулированная речь диктора, ребенок держит перед собой текст. В результате он не может читать неправильно, потому что слышит только правильные образцы. А чтобы чтение не было бессмысленным, ему дан полный подстрочный перевод. Человек, умеющий нормально читать, схватывает одновременно и английскую фразу, и подстрочный перевод. Полное понимание обеспечивается с первого раза. И все сорок пять минут каждый ребенок, повторяя за диктором, учится артикулировать, постепенно доводя произношение иностранных звуков и слов до автоматизма. Разработкой артикуляционной готовности мы занимаемся в течение двух лет. Два — три урока в неделю непрерывно артикулируют все дети. Таким образом, конечно, достигается неизмеримо большая плотность языковой среды, чем на обычном уроке.
— А для чего нужно доводить до высокого уровня автоматизма артикуляцию?
— Чтобы заработали непроизвольные процессы. Без этого невозможно достичь хорошего уровня владения иностранным языком. Почему речь человека на родном языке интенсивно развивается не только тогда, когда он говорит сам, но и когда он слушает других? Потому что работает артикуляционное эхо — непроизвольный автоматизм. Он играет колоссальную роль в овладении родным языком. Создать его в рамках традиционной модели обучения иностранному языку практически невозможно — слишком мало времени отводится на одного ученика. А тут артикуляционная функция доводится до совершенства. При этом, благодаря подстрочному переводу, достигается полное понимание, а значит, детям интересно читать. Экзамен в шестом классе выглядит так. Ребенок берет с полки любую книгу — детскую, но неадаптированную — и бегло, с достаточно хорошим произношением читает ее вслух с любого места. За два года, занимаясь только артикуляцией, я действительно могу вывести ребенка на уровень психофизиологических автоматизмов, т. е., я задействую правополушарные функции, которые обычно остаются вне тренинговых процессов, потому что недостает плотности языковой среды. За тридцать часов в неделю можно было бы создать плотность обычными методами, но у нас-то в неделю всего два — три часа иностранного языка!
— Хорошо. Это первый этап. А второй?
— Седьмой и восьмой классы полностью посвящаются лексическому аспекту. Выглядит это так. Перед ребенком лежит неадаптированная книга на английском языке. За первые два года, благодаря чтению с подстрочником, его лексический запас существенно вырос: на самом деле он гораздо больше, чем у обычного десятиклассника. Теперь же подстрочника перед глазами нет, а вместо него звучит литературный перевод. Поскольку восприятие литературного языка образно-эмоциональное, тут задействуются сразу оба полушария: человек не только понимает смысл, но и переживает, если книга интересная. В результате английский текст тоже воспринимается ребенком не на уровне отдельных слов, а накладывается на образно-эмоциональную, динамическую картинку, которая продуцируется у него в голове литературным переводом. После двух — трех занятий ребенок уже научается сопоставлять английскую фразу с этим образно-эмоциональным эквивалентом, и ему совсем не трудно догадаться, какое слово как переводится. В руках у ребенка карандаш, которым он фиксирует те слова, которые ему помог понять литературный перевод. В конце каждого урока устраивается словарный диктант. На экзамене за восьмой класс ребенок должен перевести с листа любой фрагмент неадаптированного художественного текста, соответствующего его возрасту. Ну а на третьем этапе обучения, наоборот, звучит английская речь, а в руках у детей — текст на русском языке. И примерно в середине девятого класса дети закрывают русский текст, потому что они уже свободно понимают английскую речь на слух. Значит, к концу девятого класса мы уже свободно артикулируем по-английски, свободно переводим с листа без словаря любую английскую книжку и свободно понимаем звучащую английскую речь. Но мы ни дня не занимались говорением. Те же дети, которые все эти годы обучались по традиционной методике, все время занимались говорением, пересказами и выучили сколько-то топиков. Пусть даже целых 50 штук! Но они не могут свободно переводить без словаря, не понимают, что говорит по радио английский диктор… Совершенно очевидно, что в целом уровень владения английским нашими ребятами гораздо выше. В течение последнего года обучения они уже занимаются говорением и осваивают грамматику. Естественно, при такой солидной базе, какая в них уже заложена, им это делать несложно.