— Слушаю вас.
— Место не совсем подходящее для серьезного разговора, — сказал Антон.
Звонкова поколебалась и молча пошла вверх по лестнице. На четвертом этаже она открыла дверь и предложила Антону:
— Проходите.
Антон, чувствуя негостеприимное настроение хозяйки, сухо сказал:
— Мне нужно поговорить с вами об Анатолии Николаевиче Овчинникове. Знаете такого?
Звонкова покосилась на телефон, стоящий на тумбочке у большого трюмо, и тихо ответила:
— Знаю.
— Когда вы с ним последний раз виделись?
— Дня три назад.
— Точнее вспомните.
— Точнее… Двадцать первого августа, утром, когда Анатолий на своей моторке в Раздумье поехал.
— До этого он у вас ночевал?
Лицо Звонковой стыдливо покраснело:
— Две ночи.
— А в ночь с двадцатого на двадцать первое?
Звонкова пожала плечами:
— Не знаю. — И, вспыхнув кумачом, запоздало спохватилась: — Ой, вспомнила! Тоже у меня был Анатолий.
Будто ничего не заметив, Антон спокойно спросил:
— Можно воспользоваться вашим телефоном?
— Пожалуйста.
Набрав номер медвытрезвителя, Бирюков назвал себя и попросил дежурного проверить по журналу учета, ночевал ли у них с двадцатого на двадцать первое августа слесарь домоуправления Анатолий Николаевич Овчинников, задержанный в нетрезвом виде на Вокзальной магистрали. Когда, получив от дежурного утвердительный ответ, он посмотрел на Звонкову, та стыдливо отвела глаза.
— Так вот… Неправду вы мне сказали, — медленно проговорил Антон. — И научил вас солгать Овчинников, который звонил вам перед моим приходом. Только вы его неправильно поняли, так?..
Звонкова, отвернувшись, долго молчала. Лицо ее при этом полыхало нервными пятнами. В конце концов она словно набралась решимости, бросила сумку на кровать и тихо вздохнула:
— Так.
— О чем конкретно просил Овчинников?
— Чтобы, если спросит уголовный розыск, я подтвердила, будто Анатолий две ночи провел у меня, а двадцать первого августа, утром, я проводила его в Раздумье.
— Значит, он у вас не ночевал и в Раздумье вы его не провожали?
— Конечно, нет. — Звонкова вдруг засуетилась. — Ой, что ж мы на ногах!.. — И, придвигая к Антону стул, заискивающе улыбнулась. — Садитесь, пожалуйста…
— Чем Овчинников объяснил такую просьбу? — усаживаясь напротив Звонковой, спросил Антон.
— Сказал, что случилась какая-то неприятность с одной женщиной и уголовный розыск подразумевает… ой это… подозревает в случившемся его, то есть Овчинникова.
— Почему он к вам обратился со своей просьбой? Звонкова дернула плечами:
— Просто мы давно знакомы. Анатолий когда-то ухаживал за моей старшей сестрой, еще когда Нина не замужем была, но у них ничего не получилось. А нынче вдруг ко мне свататься начал. На пятнадцать лет ведь старше, но липнет. Спасения от него нет…
— И в угоду такому человеку вы согласились солгать?
— Но ведь он же не преступник… Тем более на женщину Анатолий никогда руку не поднимет!
— Деменского Юрия Павловича знаете? — спросил Антон.
— Знаю, Юра — полная противоположность Анатолию. Умница, начитанный.
— А с его женой не приходилось встречаться?
— Разве он женат?
— Вероятно, — уклонился от прямого ответа Антон.
— Нет, Юра холостяк. Его, как Алика Зарванцева, наверное, никогда не женишь.
— Вы и Зарванцева знаете?
— Конечно. Алик — племянник мужа моей старшей сестры, за которой в молодости ухаживал Овчинников.
— Ваша сестра замужем за Ревазом Давидовичем Степнадзе?
— Да. На тридцать лет дурочка старше себя любовь нашла, будто моложе женихов не было. — Звонкова усмехнулась. — Впрочем, Нине не любовь нужна, а обстановка, машина, дача. У Реваза все такое имеется на высшем уровне.
— Богато живут?
— Как куркули. Наверное, миллион на сберкнижке.
— Так много?
— Реваз на Крайнем Севере долго работал, старуху свою там похоронил. Потом в Сибирь перебрался, тоже на приличный оклад устроился. Он с пятидесяти пяти лет на пенсию ушел и сто двадцать рубликов получает…
— Еще проводником подрабатывает, — как будто к слову добавил Антон.
— Делать ему нечего. «Понимаешь, дорогая, не могу без работы», — передразнила Звонкова. — И Нина ему подпевает: «Ну что ты в самом деле, будешь дома из угла в угол слоняться? Поезди летом на юг, погрейся на солнце».
Антон улыбнулся:
— Не любите вы свою сестру.
— За что ее любить, за жадность? В прошлом году дала восьмидесятирублевый перстень поносить, а я, как на грех, потеряла его. Так Нина мне всю шею перепилила. Пришлось из отпускных с ней рассчитываться.
— И Реваз Давидович такой же?
— Нет. Если б не Нина, старик, наверное, сорил бы деньгами. Песок уж сыплется, а на женщин косит глаза.
— Племянник не в дядю удался?
— Алик размазня. Перед женщинами как мальчик краснеет.
— Говорят, с Овчинниковым дружбу водит?..
— Алик зарабатывает хорошо, вот Анатолий около него и пристроился.
Бирюков достал несколько фотографий:
— Среди друзей Овчинникова кого-либо из этих не встречали?
Звонкова, удивленно изогнув тонкие брови, с интересом стала рассматривать снимки. Дойдя до фото Сипенятина, вскрикнула:
— Ой!.. Это ж Вася Сипенятин!.. Мама его, Мария Анисимовна, вот здесь, через стенку от меня, жила. И Вася с ней жил, потом его посадили. Мария Анисимовна уже старенькая, на четвертый этаж ей тяжело подниматься, и она обменяла квартиру. Теперь у Бугринской рощи живет. Иногда забегаю к ней… — Звонкова оживилась. — Вы знаете, Сипенятины сюда из Каменки переселились. И вот, когда там их домик ломать стали, Вася нашел на чердаке полный сундук оставшихся от своей бабушки икон. Каких только там не было! Все распродал, а на последней попался. Он и книгами церковными спекулировал. Проще говоря, Вася такой жук, что не приведи господи!
— Когда последний раз его видели? — спросил Антон.
— Буквально на днях забегал ко мне в магазин: «Привет, зазноба!» Это Вася обычно меня так называет. «Привет, зайчик, — говорю. — Освободился?» — «По чистой. Слышь, дай взаймы червонец до завтра». — «Держи карман шире, — говорю. — Знаю твои завтраки». Вот так поболтали, и все…
— Овчинников и Сипенятин знакомы?
— Не знаю. Никогда их вместе не видела.
Неожиданно раздался телефонный звонок. Звонкова приподнялась, чтобы подойти к нему, но тут же, словно передумав, села.
— Вы чего-то испугались? — заметив это, спросил Антон.
— Наверное, Овчинников звонит, — смущенно опустив глаза, ответила Звонкова. — Мы ведь с ним договорились встретиться, но я вот с вами задержалась. Анатолий обещал рассказать о той женщине, с которой неприятность случилась.
У Антона мигом возникла рискованная, но очень многообещающая мысль.
— Фрося, — впервые назвав Звонкову по имени, сказал он, — пойдите сейчас на эту встречу, помогите уголовному розыску.
— Ой!.. — испугалась Звонкова. — Я не умею врать, я краснею. Анатолий сразу заметит.
— Вы не говорите ничего, только слушайте, — стал уговаривать Антон. — Главное, о нашем разговоре Овчинникову — ни слова.
— Анатолий не преступник. Уверяю вас!
— Вот давайте это и докажем.
ГлаваIX
Хотя Антону Бирюкову за сравнительно короткий срок и удалось собрать довольно приличную информацию, но толку из нее было мало. Сложилась одна из неприятных для розыскника ситуаций, когда ни у кого из причастных лиц не было твердого алиби, и, по существу, каждый из них мог совершить преступление. А подозревать всех равносильно тому, что не подозревать никого.
Повторная беседа с Деменским, проведенная сразу после того, как Бирюков вернулся в угрозыск от Звонковой, ровным счетом ничего не дала. Юрий Павлович меланхолично отрицал все и вся. Он производил впечатление психически подавленного человека и несколько раз спрашивал одно и то же: «Скажите, Саня поправится? Будет жить?» Антон пригласил к себе в кабинет судмедэксперта, чтобы тот во время разговора понаблюдал за Юрием Павловичем. Когда Деменский ушел, эксперт заявил:
— Похоже, так называемая реактивная депрессия. Видимо, ему небезразлична судьба Холодовой.
— Долго это может продолжаться? — спросил Антон.
— В зависимости от травмирующих психику обстоятельств. Стоит Деменскому узнать, что здоровье Холодовой улучшается, депрессия исчезнет.
— А если, допустим, Деменский опасается выздоровления Холодовой?
— Тогда он успокоится, как только узнает о ее смерти.
Позвонила Фрося Звонкова. Судя по ее сбивчивому пересказу, она не осмелилась задать Овчинникову ни одного вопроса, а тот при встрече рассказал ей даже меньше, чем уже было известно Бирюкову. Анатолий Николаевич, как понял Антон, главным образом убеждал Фросю, что он ни в чем не виноват, и просил помочь ему «выкрутиться из дурацкой истории».
Положив телефонную трубку, Антон сосредоточенно стал перечитывать производственную характеристику Овчинникова, отпечатанную пляшущими жирными буквами на старенькой машинке домоуправления. Текст ее пестрел фиолетовыми чернильными запятыми. Видимо, этот знак на машинке был поврежден и машинистка ставила запятые от руки. Что-то вдруг насторожило Бирюкова. Задумавшись, он вспомнил, что на такой же старой машинке отпечатана записка, которую неизвестный мужчина пытался через нянечку передать Холодовой. Бирюков быстро отыскал ее. Схожесть прописных литер не вызывала сомнения, но жирность печатной ленты была иной. Как будто, отшлепав записку, сменили ленту на машинке и после этого отпечатали овчинниковскую характеристику. Зато бумага внешне ничем не отличалась.
Передав характеристику и записку на экспертизу, Бирюков через полчаса был уже в конторе домоуправления. Первое, что ему бросилось в глаза, — это большой букет гладиолусов на подоконнике.
В пустующей приемной рыжая, как огонь, пожилая женщина, сосредоточенно поджав губы, двумя пальцами стучала на старенькой портативной «Москве» банковское поручение. Равнодушно заглянув в служебное удостоверение Бирюкова, она объяснила, что работает бухгалтером, но, поскольку в штате нет машинистки, приходится самой выполнять и эту работу.